В этот момент в скверик, где на скамейке пристроился Ангел, с воплями и криками вбежала стайка детей. Ангел с явной неохотой оторвался от чтения и стал не без опаски наблюдать за маленькими оккупантами. Если бы ангелы были способны испытывать раздражение, то Ангел, несомненно, чувствовал бы его сейчас. Но раздражение неведомо ангелам, так же как и многое другое, потому Ангел оставался спокойным. Во всяком случае - внешне. Нельзя сказать, что Ангел не любил детей - нелюбовь ангелам также неведома. Но вот любить детей - на это Ангел всё-таки не был способен. Из-за этого, а также из-за некоторых других его особенностей - их набиралось не так уж и мало - другие ангелы старались избегать его, и если всё-таки говорили с ним, то лишь о ежедневных ангельских обязанностях или о каких-нибудь пустяках. Причём, исключительно из вежливости. Ангелы, как правило, удивительно вежливый народ. Это нисколько не задевало Ангела, даже наоборот - он любил одиночество. Поговаривали, что собственно в ангелы этот Ангел был произведён по какой-то необъяснимой прихоти Всевышнего, а до этого он был человеком, совершившим какое-то особо зверское преступление. Люди не менее зверски расправились с ним - кару, таким образом, на Земле он всё-таки понёс за это своё гнусное злодеяние, но в дело вмешался Всевышний - и одним Ангелом стало больше. Это-то преступление он, как говорили, и был призван искупить, пребывая в ангельском обличии. Как он будет это делать, знала только безграничная фантазия Всевышнего. Даже ангелы, что были приближены к Трону, находились в неизвестности по поводу его судьбы. Сам же Ангел о себе ничего не знал, да и, признаться, не хотел ничего знать. Он был уверен, что всегда был ангелом, а если и ломал над чем-нибудь голову, то только не над своими происхождением и дальнейшей судьбой.

Сейчас же Ангела больше всего волновало, чтобы детям не пришло в голову оккупировать ту скамейку, на которой он сидел. Ведь тогда ему пришлось бы уйти куда-нибудь в другое место - а этого ему крайне не хотелось делать. Без всяких причин - просто не хотелось, и всё. Разумеется, даже если бы эти дети уселись (конечно же, они уселись бы прямо с ногами!) на то самое место, где сидел Ангел - никто бы из них ничего не почувствовал. Равно как и сам Ангел. И уж тем более дети никак не могли увидеть Ангела - даже тонкая школьная тетрадочка, которую Ангел сейчас изучал, была для них невидимой и неосязаемой. Ангел просто не любил, когда его "субстанция" (на самом же деле у ангелов есть своё название для того, из чего они "состоят") пересекалась с человеческой плотью. Между тем, другие ангелы очень даже любили, когда люди таким образом как бы проникали в них - и они тоже как бы проникали в людей. Некоторые проделывали это специально: "пересекутся" с каким-нибудь человеком, и смотрят, что получится.

Этого пристрастия Ангел понять не мог. Вообще, он осознавал, что как-то и в чём-то обделён, но это не вызывало у него никаких эмоций. Он довольствовался и радовался тому, кем он был и что имел - и в этом смысле он был всё-таки обыкновенным ангелом, таким же, как и все остальные. Детей же он не мог полюбить потому, что никак не мог избавиться от одной мысли, как-то пронзившей его: дети точно такие же люди, как и взрослые, только ещё маленькие. Потому выделять их из человеческого племени и не стоит. Тем более с таким восторгом, как это делают остальные ангелы. Большинство из них, во всяком случае. Ангел часто гулял по Земле среди людей - собственно, это и было его основным занятием, - он слишком многое видел и слышал для того, чтобы понять, что дети лгут не меньше и не реже взрослых.

Люди и их дети вызывали у Ангела какой-то странный интерес - так интересуются тем, что тебе, в принципе, не особенно приятно, но в тоже время постоянно влечёт к себе. Почему Бог уделяет людям такое внимание, чего Он ждёт от них, Ангел, сколько бы он ни ходил среди людей, понять не мог. Люди были, разумеется, выше животных, но в чём-то они были и хуже их (здесь, наверное, стоит заметить, что "Афоризмы житейской мудрости" Шопенгауэра были настольной книжкой Ангела, если можно так выразиться, и вообще он часто захаживал в гости к этому немцу). Однажды Ангел отважился поговорить обо всём этом с Метатроном, но тот, после того, как Ангел изложил все свои мысли, лишь внимательно посмотрел на него, и сказал, что со временем тот сам всё поймёт. В тот же день Ангел был освобождён от ежедневного пения гимнов Богу. С тех пор Ангел мог посвящать прогулкам по Земле практически всё своё время - лишь на время обязательных торжеств и аудиенций он должен был возвращаться на Небеса. Никому в своих исследованиях человеческой природы Ангел не отчитывался. Кому надо, Тот и так всё знает.

…К счастью, немного порезвившись, дети убежали прочь, и Ангел снова вернулся к рукописи. Это была именно рукопись - она была написана от руки, несколько угловатым почерком, причём писалась она явно в спешке. Ангел нашёл эту тоненькую тетрадку около помойки - по всей видимости, именно там она и пребывала раньше. В том же, что находилась она на довольно приличном расстоянии от этой универсальной утробы, повинен был, несомненно, ветер-хулиган, разметавший мусор и отходы по всей округе. Тетрадка лежала чуть утопленной в снегу, а потому была подмокшей. Тем не менее, её можно было читать без особого труда.

Кроме повествования, что сейчас читал Ангел, в ней ничего не было. Не была тетрадка и подписана. Благодаря своим ангельским способностям, ещё только взяв её в руки, Ангел уже знал всё её содержимое - уединиться же с ней в скверике его вынудил интерес, который она внезапно пробудила в нём. Кроме того, ему захотелось (такое нередко случалось с ним) немного уподобиться человеку, и чтение замечательно подходило для этого. Читая же сейчас написанное, Ангел пребывал в состоянии, почти что равном состоянию Бога, наперёд знающего, чем закончится пьеса, действующие лица которой ещё только выходят на сцену и представляются зрителям. Однако Ангел не знал и не мог знать, правдой ли было то, что написано, или же это было плодом чьего-то больного воображения, чей-то безумной фантазией. Незнание истинной природы написанной истории не давало Ангелу возможности приравнять себя Богу, и это несколько сглаживало эффект от его кажущегося божественного всеведения. Но, в конце концов, это и неважно, решил Ангел - всё-таки не каждый день на Земле ему приходится сталкиваться с подобным. Он снова углубился в чтение.

"Легко ли мне было соблазнить Ассоль? И да, и нет. Легко - потому что если кто больше всех и стремится потерять свою невинность, так это сами невинные. Юная, почти ещё девочка - я даже толком и не знаю, сколько ей было лет, но уверен, что она была младше, нежели выглядела - Ассоль жаждала своей первой любви, она жаждала отдаться ей вся без остатка. Только об этом и мечтал этот ангел во плоти".

(Здесь Ангел улыбнулся.)

"Её юное сознание, ещё не омрачённое всей правдой жизни, идеализировало любовь, саму себя в этой любви, и того, кто даст ей эту любовь, кто разделит её с ней.

Как известно, нет ничего проще, чем обмануть неопытное, только что начавшее созревать существо. Да вдобавок, если человек чего-то очень страстно хочет, то он готов увидеть желанное во всём, чём угодно, - и обмануть его, стало быть, не такая уж и сложная задача. Потому в этом плане трудностей у меня как соблазнителя вроде не должно было возникнуть. Но это лишь теория. Дело значительно осложнялось моей жертвой.

Ассоль - то был особый случай. Что-то выделяло её из той категории маленьких девочек, что просто мечтают о сказочном принце. Банальным словам, клятвам и обещаниям, обычно произносимым «принцами» в таких случаях, она бы не поверила - я понял это сразу. Ассоль непременно почувствовала бы, если чувство по отношению к ней было бы ложью… Но ведь ложь - это как взятка: если человек «не берёт», то ему просто нужно «дать» очень много - больше, чем обычно ты даёшь другим людям. Именно. Если человека трудно обмануть, если он замечает мельчайшую ложь - то лжи должно быть ещё больше, она должна быть искуснее, она должна быть идеальной! Да, ложь тоже требует определённых способностей - даже таланта.

Ассоль было необходимо, чтобы полюбили не просто юную и прекрасную девочку, но чтобы полюбили именно её. Её саму. Возлюбленный должен был любить и боготворить (а не иначе!) только её, только то, чем она действительно была. …Если вам это не очень понятно, то я попытаюсь объяснить на пальцах. Вот идёт пара: он и она. У него и у неё есть имя, прошлое, настоящее, планы на будущее и всё такое прочее. Это два, скажем так, индивидуума. Но насколько закономерно то, что сейчас вместе    и м е н н о    о н и ?    Изменилось бы что-нибудь от того, если бы вместо него был какой-то другой «он», или наоборот - вместо неё какая-то другая «она»? Трудно признать, но правда жизни как раз и состоит в том, что ничего бы не изменилось. Ничего. Он шёл бы с совершенно другой «ней», она - с совершенно другим «ним»: они бы просто не заметили подмены. Вот в чём весь ужас. «Единственный мой», «единственная моя» - это всё обман и иллюзия.

Так вот, Ассоль этого не надо было. Вместо неё не должна была существовать никакая другая «она». Любить нужно было её,    и    т о л ь к о    е ё .    Да, у неё были запросы, у этой Ассоль. Но как раз таки с этим «только» мне и было легче всего (жизнь наша полна парадоксов) - мне действительно была нужна она, и только она. Не для любви, естественно. Ещё не определясь, что же мне с ней сделать, я, как только увидел её, сразу понял, что она лучше всего подходит для намеченного мною Поступка. Я сразу понял, что всё время только её и искал, только о ней и думал. Это было почти то, что называют любовью с первого взгляда. Так что убедить её в истинности моего отношения к ней было несложно. Сложность заключалась только в том, чтобы, так сказать, перевернуть свои чувства, чтобы сделать из себя, вознамерившегося совершить Поступок, истинного влюблённого - и не какого-то там страстного поклонника, но истинного любящего.

И она мне поверила. Она сама заговорила о том, что тогда-то и тогда-то, там-то и там-то, нам, наконец-то, никто не помешает, мы сможем принадлежать только друг другу, ну и так далее… Эти сентиментальные подробности я опускаю. Замечу только, что когда она всё это говорила, я буквально корчился от смеха. Внутри, разумеется. Дура набитая! И вы думаете, что она покраснела при своих словах? Эта невинная девочка? Ничуть! Ведь это было для неё настоящей любовью, а потому стесняться и смущаться здесь было нечего. Разве стыдилась Джульетта, когда впускала в свои покои Ромео? Всей своей душою Ассоль жаждала и хотела любить меня, жаждала быть любимой мною - а у любви, как известно, существует своя нравственность, нежели у заботы о целомудрии. Она хотела стать счастливой, и ничто и никто не могло помешать ей. А я, как она полагала, был готов дать ей это счастье.

Мимо скамейки пробежал чёрный лохматый пёс, грязный и мокрый. Но не он отвлёк Ангела от чтения - Ангел вдруг (внезапно, прямо как люди - такое с ним тоже часто бывало) задумался об этом странном имени - Ассоль. Кто такая была Ассоль, Ангел знал, и даже очень хорошо. Ему неожиданно пришла в голову мысль, которая, как он явственно ощутил, и двигала убийцей Ассоль: само это имя обрекает на смерть. Человеку с этим именем незачем и нельзя жить среди людей. Быть может, среди ангелов - можно. Отвращения к убийце, одним словом, Ангел не испытывал. Мало этого, он даже не осуждал его.

"Разумеется, я не мог убить её каким-нибудь банальным способом - придушить, скажем, или заколоть, или застрелить. Нанеси я ей хоть сотни ножевых (или огнестрельных) ран - это всё равно было бы не то. Для имени Ассоль это не годится. Совершенно не годится. И потом, самое главное - это не было бы Поступком".

На этот раз Ангел оторвался от чтения для того, чтобы взять - для этого пришлось сильно нагнуться и вытянуть руку - валявшуюся веточку (буквально минуту назад взлетевшая с дерева ворона выронила эту тонкую, но довольно длинную ветку) и написать ей на сырой гравийной дорожке - "Именно". На своём ангельском языке, разумеется. Даже если бы кто-нибудь из людей и увидел эти буквы, он всё равно ничего не понял бы. Тем не менее, Ангел сразу же стёр ногой это слово. Больше от чтения он не отвлекался. …Нет, никакую веточку он не брал! И ничего он не писал! Да и ворона та уже две недели как валялась дохлой у обочины шоссе - пьяные школьники подстрелили её из пневматической винтовки. Так, от нечего делать.

"Вот передо мной её лоно - оно никогда ничьим не было. И уже никогда ничьим не будет! Хотел ли я войти в него? Не буду скрывать: более всего на свете. Член мой всей душой своей - если, конечно, у него есть душа - стремился ворваться в эту манящую дыру между разведёнными ногами и проникнуть в самую глубину Ассоль. Но я определился сразу, как вынес приговор Ассоль - никогда не узнает она, что такое близость, что такое человеческая любовь - никогда, даже перед самой смертью. А ведь я мог насладиться ей, и только потом совершить задуманное - но тогда бы Ассоль умерла, познав любовь. Это-то и не входило в мои планы. Это не было бы Поступком.

И вот, в лоно, готовое принять своего извечного, но от того ещё более желанного антагониста, я - по-прежнему стараясь, чтобы Ассоль ничего не поняла (что само по себе было не так уж и трудно, ведь никогда прежде не была она близка с кем бы то ни было) - втыкаю! стоватовую! лампочку! Цоколем вперёд (так удобнее и правильнее, если поразмыслить) - он-то и рвёт то, что так хотел бы порвать совершенно другой …орган. Пускай будет орган, какая разница? И многое бы он дал за это - но, вы думаете, меня это хоть как-то волновало? Вскрик! Всем телом передёрнулась она - голова запрокинулась назад. В глазах - мука боли. Только это слово - «больно!» - и смогла вымолвить. Хотя, ведёт она себя мужественно - должно быть, уверена, что всё так и должно быть и только так и следует себя вести: в первый раз ведь всегда больно, уж это-то она знает. Не переведя даже дыхание (медлить нельзя!), проталкиваю лампочку глубже: я не зря исходился на божественные ласки - она идёт как по маслу в этом сочащемся патроне (это куда, в смысле, лампочку ввинчивают - метафора у меня такая выскочила), пока не утопает в нём почти полностью. Теперь - дело за маленьким! Всё ещё с нежностью - ведь когда долго играешь, то, хочешь ты этого или нет, всё равно вживаешься в роль - обхватываю сверху её ничего не подозревающие бёдра и со всей своей силой, со всей своей яростью, со всем своим неземным желанием сжимаю их. Есть! - хруст! Приглушенный и мутный - но хруст! И вскрик, снова вскрик! Более дикий и пронзительный на этот раз! Но точно также оборвавшийся практически мгновенно. Немудрено, ведь от такой безумной боли, а главное - коварно неожиданной, пришедшей вместо обещанного наслаждения! - она, скорее всего, сразу потеряла сознание. Наставшую вслед за этим криком тишину оскверняет только сиплое (ну и нашёл же я слово) журчание струйки крови, начавшейся сочиться из растерзанного влагалища. Время идёт, а я всё держу на весу её тело, сжимая изо всех сил бёдра - так, что в конце концов обессиливаю. Обессиливает и мой член - обиженный и разочарованный, он постепенно сникает и, насупившись, замыкается в себе. Ассоль вся цепенеет, ни единая судорога не пробежит по её телу. По-прежнему осторожно - как будто она может разбиться - опускаю её и, сжавшись, отодвигаюсь от её тела. От этого тела. Взгляд её уродливо выпученных глаз стекленеет - и это единственная деталь, портящая всю картину.

Ангел отнял глаза от написанного текста. Что-то едва уловимое, что, несомненно, должно помочь ему лучше понять людей, пронеслось в его голове, когда он читал последние строчки. Что-то сродни человеческому воспоминанию. Оно тут же развеялось, не оставив даже намёка на своё содержание, но Ангел был уверен, что рано или поздно это "нечто" станет его. Он встал, вернулся к тому месту, где нашёл эту тетрадку, и аккуратно положил её так, как она лежала раньше - её дальнейшая судьба его уже не волновала. Потом пошёл прочь. Пожалуй, сегодня он не пойдёт на обязательную аудиенцию. Да, сегодня можно не идти - благо, повод есть. Весь остаток дня он проведёт во всё том же бесцельном шатании среди людей.

И Ангел действительно не пошёл на аудиенцию, он действительно весь оставшийся день гулял по земле. При этом он частенько посматривал под ноги - весна всё-таки.