.:NEUE OPERATIVE RADIKALE KUNST:. - С. Властьев "Когда воин в поле один:читая Савинкова"

Я шёл, шатался,
Огненный шар раскалялся…
Мостовая
Пылала,
Белая пыль
Ослепляла,
Чёрная тень
Колебалась.
В этот июльский день
Моя сила сломалась.
Я шёл, шатался.
Огненный шар раскалялся…
И уже тяжкая подымалась
Радость.
Радость от века, -
Радость, что я убил человека.

Для знакомых с жизненным путём и творчеством Бориса Викторовича Савинкова применение к нему характеристики "террорист-индивидуалист" может показаться несколько странным. О каком индивидуальном терроре может идти речь, когда и террористическая деятельность Савинкова, и его произведения - всё непосредственно связано с организованным террором, с террористическими организациями? Между тем, при внимательном взгляде на произведения Бориса Викторовича - равным образом на документальные и художественные, ибо характеристику Савинкова, данную им своему "Коню Вороному": "Я описывал либо то, что пережил сам, либо то, что мне рассказывали другие. Эта повесть не биография, но она и не измышление", можно распространить на всю его прозу и поэзию, - а также при ознакомлении с мемуарами его бывших соратников, картина вырисовывается именно такая: террористический путь Савинкова всегда был индивидуальным, а его пребывание в организациях было лишь определённым приспособлением, если не сказать вообще - маскировкой. Цель Савинкова - личность, тогда как организация - лишь средство.

Само по себе это утверждение даже не требует каких-то тщательных исследований и строго обоснованных доказательств: в той или иной форме оно присутствует во всех характеристиках, которыми Савинкова награждали его партийные товарищи. Вот одна из них, принадлежащая активному деятелю партии эсеров М. Горбункову¹: "Глубокий общественный индифферентизм и всё ярче выступавший эгоцентризм постепенно становятся его отличительными чертами. … Для Савинкова … террор был важен сам по себе. … Савинков … представлял собою т и п т е р р о р и с т а с г л у б о к о и н д и в и д у а л и с т и ч е с к и м у к л о н о м : в терроре он стремился в сущности к личной диктатуре. … У Савинкова весь остальной свет закрывало огромное Я" ². Другой соратник Савинкова, член Центрального комитета и главный партийный теоретик В. М. Чернов утверждал, что по отношению к организации Савинков всегда был "лишь попутчиком", человеком по сути дела безразличным к программе партии, которому террор вообще был нужен лишь для "ощущения собственной исключительности".

Заявление о безразличии к программе партии (а ведь это говорится об одном из лидеров партии!) - вовсе не преувеличение и не какая-то попытка дискредитации. В своих "Воспоминаниях террориста" незаметно для себя Савинков проговаривается об этом сам - в диалоге со Швейцером, членом Боевой организации, Савинков выказывает поразительное равнодушие к складывающейся политической ситуации в мире, в ответ на что Швейцер называет его "анархистом" и замечает: "С вашими взглядами я бы не был в партии социалистов-революционеров". Савинков оставляет подобное замечание (не правильнее было бы сказать - обвинение?) без комментариев. Ему действительно нет дела до партии как таковой. Отсюда, кстати говоря, и шокировавшие многих "ортодоксов" намерения Савинкова сотрудничать в "террорной работе" ³ с максималистами и анархистами. Но ведь возможность подобного сотрудничества следует всё из того же так неохотно признаваемого идеологами всех без исключения политических направлений факта: деятелям террора независимо от партийной принадлежности в подавляющем большинстве случаев нет никакого дела до "идеологических тонкостей". Террор - вот их идеология. А партийные догмы - это уже "заодно". Савинков в этом плане не был исключением, но, наоборот, правилом. Просто личностью он был заметной, потому ему и "доставалось" больше других.

"Глубоко индивидуалистический уклон" Савинкова не замедляет сказаться на его способностях как руководителя террористической организации. М. Горбунков характеризует их так: "…Спорным окажется при ближайшем рассмотрении и … [утверждение] о Савинкове, как крупном террористе-организаторе. Даже странно, что эта столь далёкая от истины и так дорого нам обошедшаяся репутация Савинкова могла так долго царить в нашей жизни и литературе! Мало сказать, что многие крупные террористические акты не были вовсе организованы Савинковым, надо к этому прибавить, что те, которые он действительно организовывал, неизменно кончались неудачей, крахом, а это - плохое доказательство его организаторских способностей. В о о б щ е т е р р о р и с т и ч е с к и х а к т о в , д о в е д ё н н ы х д о у с п е ш н о г о к о н ц а С а в и н к о в ы м , к а к о р г а н и з а т о р о м , м ы , м о ж н о с к а з а т ь , с о в с е м н е з н а е м " . Даже если и принимать это способное быть оспоренным утверждение - большинство историков склоняется всё-таки к признанию таланта Савинкова как руководителя, убийства В. К. Плеве и Великого князя Сергея Александровича записывают именно на его счёт⁴, - то винить Бориса Викторовича практически не в чем: ничего иного и не следует ожидать в ситуации, когда террорист-индивидуалист оказывается в среде организованного террора - это не его стихия.

В общем, сомнений в доминировании собственной индивидуальности Савинкова в деле революционного террора просто не может быть. И при всём этом его идея служения революции "грубостью террора" была переплетена с довольно непригодной для дела революции (на взгляд большинства теоретиков) идеей избранничества: ты обособлен, ты избран, ты призван, а потому лишь ты да ещё несколько тебе подобных людей могут вершить судьбы народов. Наряду со всем вышеизложенным эта деталь послужит нам каркасом для последующей попытки нарисовать портрет террориста-индивидуалиста. (С одной, впрочем, оговоркой - портрет террориста того времени.) Для того же, чтобы нарисовать этот портрет и сделать его более детальным, чтобы хотя бы попытаться определить, что же за идея двигала Савинковым всю его жизнь, а также чтобы показать, что его ярко выраженный индивидуализм вовсе не тождественен какой-то болезненной мегаломании, для этого нам, разумеется, необходимо разобрать его литературное творчество. Основными произведениями Бориса Викторовича, как известно, являются мемуары "Записки террориста" (1909), повесть "Конь Бледный" (1909), роман "То, чего не было" (1912) и повесть "Конь Вороной" (1923).

Начнём мы с указания на то не очень положительно характеризующее Савинкова обстоятельство, что он вовсе не был тем прилежным мемуаристом и документалистом, коим полагается быть всякому, пишущему воспоминания о поворотных в истории государства и даже мира событиях. О том, что некоторые факты, излагаемые им в "Воспоминаниях" не всегда, мягко выражаясь, соответствуют действительности, отмечалось во всех критических заметках на это произведение: "…Наличность фактических погрешностей «Воспоминаний» Савинкова давно уже не представляет особого секрета", - пишет М. Горбунков. Об этом же говорит и другой бывший соратник Савинкова по партии и, что немало важно, соратник по Боевой организации, - Николай Степанович Тютчев, и он сразу же указывает на причину всех неточностей: "…Некоторые места «Воспоминаний» невольно вызывают сомнения даже и у партийных работников и, вероятно, вызовут ещё бóльшие сомнения у читателей среди широкой публики. Э т о и м е н н о т е м е с т а , г д е а в т о р - и с т о р и к п л а т и т и з в е с т н у ю д а н ь а в т о р у - х у д о ж н и к у , и л и , и н а ч е , м е м у а р и с т - б е л л е т р и с т у " . В своей критической работе о "Воспоминаниях" Тютчев выделяет и анализирует многие фактические, описательные и чисто технические неточности у Савинкова (надо заметить, их набирается не так уж и мало) - так что в конце концов позволяет себе высказаться о корнях этого не очень прилежного подхода к написанию мемуаров и более резко: "Я не поклонник беллетриста Савинкова и не вижу в образах революционеров, которыми он подарил русскую литературу, живых людей. Мне всегда казались они ходульными, для чего-то измышленными автором, и до сих пор я продолжал недоумевать: для чего это ему нужно было? Но для меня ясно, во-первых, что образам революционеров, созданным беллетристом Савинковым, не суждено остаться в русской литературе, как типам революционеров периода расцвета Б[оевой] о[рганизации] и, во-вторых, ч т о б е л л е т р и с т С а в и н к о в в с ю д у и в е з д е в р е д и т о б р а з у С а в и н к о в а - р е в о л ю ц и о н е р а " . И далее: "…Как много в написанном автором невероятного. …Беллетрист, подробно описывая все детали виденного …, завладевает революционером-мемуаристом и… б у к в а л ь н о д у ш и т е г о . … Б е л л е т р и с т , к а к м ы в и д и м , у б и в а е т р е в о л ю ц и о н е р а . Он клевещет на него!"

Какой вывод можно сделать из обвинения Савинкова в постоянном расхождении литературных и жизненных фактов? А вывод может быть единственно следующим: Савинков - исключительно как индивидуалист - не был доволен действительным положением вещей, и поэтому, подобном всем разочаровавшимся в действительности идеалистам и, не постесняемся этого слова - мечтателям, прибегнул к "спасительному" литературному жанру, где можно представить все события именно так, как угодно своей личности. Можно ли назвать это "нездоровой" или "некрасивой" чертой личности? Личности с "нездоровыми" и "некрасивыми" характерами при неполучении от жизни и от других людей того, чего они хотят, начинают "мстить" жизни и людям, "срывать" на них. Савинков так не делал - он просто отвернулся от всей этой несостоятельности жизни. Образно выражаясь, Савинков создал свою собственную виртуальную реальность, в которой жизнь, Боевая организация и его место в ней оказались именно такими, какими он и хотел их видеть. И, что немало важно, эта виртуальная реальность построена вовсе не по "нездоровому" и "некрасивому" принципу "Я здесь самый главный", но по принципу искателя-идеалиста - Савинков и его герои постоянно ищут ответы на вопросы, стоящие выше обычного человеческого понимания. Они могут не всегда всё понимать и даже ошибаться, но они никогда не сворачивают со своего пути. Метаморфоза разочарования в литературный талант с таким подтекстом может означать всё, что угодно, но только не "болезненную мегаломанию", не "бедность душевных качеств". Савинкова побудило взяться за перо то же самое, что и остальных писателей, просто его "посягательство" на реальность задевало слишком многих - отсюда и нападки на него.

Между тем, подобное искажение действительности в "Воспоминаниях террориста" под лозунгом " Я т а к х о ч у " лишний раз говорит о доминировании "Я" Савинкова в его представлении хода истории, - это является прямым свидетельством его вúдения самого себя избранным. С позиций этой "литературной корректировки действительности", кстати говоря, "Воспоминания" являются лишь черновиком, наброском к повести "Конь Бледный", где Савинков (точнее, В. Ропшин) уже окончательно устроил собственную судьбу и судьбы своих соратников именно так, как ему было угодно. Жанр мемуаров крайне сковывает индивидуалиста-идеалиста, желающего видеть реальный мир соответствующим его собственному, а вот в свободном литературном произведении можно развернуться вовсю. Горбунков пишет об этой странной "взаимосвязи" мемуаров и литературного произведения с грубостью человека, возмущённого перевиранием событий, свидетелем и участником которых он когда-то был: "…Мы можем отметить такое хронологическое совпадение: первые главы своих «Воспоминаний» Савинков писал о д н о в р е м е н н о и п а р а л л е л ь н о с повестью «Конь Бледный». … Wahrheit und Dichtung, правда и вымысел, тут причудливо переплетаются, и Савинков, вероятно, сам бы не мог определить, где у него кончается работа художественного воображения и где начинается реальная проза жизни. Было бы нетрудно показать во всяком случае, что в «Коне Бледном» повторяются у Савинкова целые сцены из его же мемуаров, воспроизведённые почти текстуально, и, наоборот, в мемуарах фигура Жоржа со всем, что для него характерно, то и дело как бы заслоняет фигуру самого автора, а иногда просто становится на его место. … В конце концов как автор, так и читатель станут в тупик перед вопросом: в чём же больший документ эпохи - в повести или мемуарах?" Короче говоря, если в "Воспоминаниях" Савинков подделывает реальность под личную виртуальную реальность, то в "Коне Бледном" он ставит себе первичной целью полностью раскрыть свою личность, отодвинув реальность (даже собственную виртуальную) на задний план - в любом случае, как мы видим, "Я" террориста-индивидуалиста всегда и всюду стоит на первом месте, идеалист побеждает реалиста. Но всё-таки, хотя Жорж, в котором несмотря на все отмежевания Савинкова угадывается он сам (а иначе и быть не может), выдвинут в "Коне Бледном" на передний план, мы всё равно не видим здесь "Я здесь самый главный", предназначенного удовлетворить своё эго. Чего здесь меньше всего - так это тщеславия.

Второе обстоятельство, на которое следует обратить внимание при анализе творчества Савинкова, также непосредственно говорит о доминировании его "Я" в общем деле террора, а именно: многие критики отмечают, что во многих случаях Савинков наделяет описываемых им лиц с в о и м и л и ч н ы м и ч е р т а м и . Бывшие соратники Савинкова говорят о том же - Тютчев: "Но что они [черты террористов, приписываемые Савинковым своим героям] несвойственны и даже противоречат умственно-моральной физиономии громадного большинства террористов, как народовольцев, так и социалистов революционеров, это вне сомнения для всякого, объективно исследующего историю русского революционного движения…"; Горбунков: "Даже портреты террористов в своих «Воспоминаниях» Савинков даёт не такими, как в действительности, а к а к и м и о н х о т е л б ы , ч т о б ы о н и б ы л и , дабы походить на героев «Коня Бледного» со всеми их образцами". Таким образом, мы снова видим, что "Воспоминания" "подгонялись" под "Коня Бледного", или, с другой позиции наблюдателя, "Конь Бледный" исправлял недостатки "Воспоминаний". Но рассмотрим, что же это за черты, которыми по понятию Савинкова должен обладать террорист.

Приведём несколько цитат из "Воспоминаний террориста". Вот как Савинков характеризует своего друга и соратника Ивана Каляева ("Поэта"), убившего Великого князя: "Для людей, знавших его очень близко, его любовь к искусству и революции освещалась одним и тем же огнём, - несознательным, робким, но глубоким и сильным религиозным чувством. К террору он пришёл своим особым, оригинальным путём и видел в нём н е т о л ь к о н а и л у ч ш у ю ф о р м у п о л и т и ч е с к о й б о р ь б ы , н о и м о р а л ь н у ю , б ы т ь м о ж е т , р е л и г и о з н у ю ж е р т в у " ⁵ . Несколько изречений, которые должны однозначно характеризовать террориста, в "Воспоминаниях" также принадлежат Каляеву: "Но разве с.-р. может работать мирно? В е д ь с . - р . б е з б о м б ы у ж е н е с . - р . И разве можно говорить о терроре, не участвуя в нём?" И ещё: "Он полагал, к а к и м ы , что центральный террор - важнейшая задача данного исторического момента, что перед этой задачей бледнеют все остальные партийные цели, что для успеха террора должно и можно поступиться успехом всех других предприятий…" К Каляеву мы ещё вернёмся, а тем временем другой соратник - Дора Бриллиант: "Террор для неё, как и для Каляева, окрашивался прежде всего той ж е р т в о й , которую приносит террорист. … Террор для неё олицетворял революцию, и весь мир был замкнут в Боевой организации". Сазонов (Созонов), убийца Плеве: "Он верил в победу и ждал её. Для него террор тоже прежде всего был л и ч н о й ж е р т в о й , п о д в и г о м ⁶ . Но он шёл на этот подвиг радостно и спокойно, точно не думая о нём, как он не думал о Плеве. Революционер старого, народовольческого, крепкого закала, он не имел ни сомнений, ни колебаний. Смерть Плеве была необходима для России, для революции, для торжества социализма. Перед этой необходимостью бледнели все моральные вопросы на тему о «не убий»". Леонтьева: "Она участвовала в терроре с тем чувством, которое жило в Сазонове, - с р а д о с т н ы м с о з н а н и е м б о л ь ш о й и с в е т л о й ж е р т в ы " ⁷ . Маня Школьник: "В каждом слове её и в каждом жесте сквозила ф а н а т и ч е с к а я преданность революции". Абрам Гоц: "Убеждённый последователь Канта, он относился, однако, к террору почти с р е л и г и о з н ы м б л а г о г о в е н и е м и брался с одинаковой готовностью за всякую, самую неблагодарную террористическую работу". Фёдор Назаров: "В терроре он отличался и з р я д а в о н в ы х о д я щ е й о т в а г о й и х о л о д н ы м м у ж е с т в о м р е ш и в ш е г о с я н а у б и й с т в о ч е л о в е к а " . Сулятицкий: "В Сулятицком гармонично сочетались две черты - основные черты психологии каждого террориста. В нём, в одинаковой степени, жили два желания: ж е л а н и е п о б е д ы и ж е л а н и е с м е р т и во имя революции. Он не представлял себе своего участия в терроре иначе, как с о с м е р т н ы м к о н ц о м , более того, он хотел такого конца: он видел в нём, до известной степени, искупление неизбежному и всё-таки греховному убийству. Но он с не меньшим напряжением желал и победы, желал умереть, совершив террористический акт, трудный по исполнению и значительный по результатам". Зильберберг: " Н а с м е р т ь о н с м о т р е л , к а к н а и с п о л н е н и е д о л г а . - «Я умираю, глубоко сознавая, что должен умереть… В прошлом много мною пережитого прекрасного, счастливого, чудесного!» - С восторгом говорил о прошлом, вспоминал о славно погибших друзьях. … Сомнений и сожалений не было никаких, даже о том, что его ждёт смерть… Одна лишь мысль сверлит его мозг, - как он перенесёт прикосновение палача к его телу! … « М ы и з м е р т в е ц к о й » , - говорил он о себе". И т. д.

Итак, вот главные черты, которыми по Савинкову должен обладать террорист: мужество, фанатичность или, если кого-то не устраивает этот термин, стремление идти до конца, готовность отдать себя в жертву, отсутствие страха перед смертью и, наконец, религиозность. Не все из этих черт совместимы друг с другом, мягко выражаясь. Сразу же оставим в стороне полемику на тот счёт, придерживался ли сам Савинков этих террористических идеалов - пронизывающий его произведения дух, не способный быть выраженным словами, отвечает утвердительно на этот (провокационный) вопрос. И подделать такое просто невозможно. Всей своей жизнью и творчеством Савинков служил этим идеалам - идеалам террориста-индивидуалиста. Но разве можно ожидать прославления подобных качеств от какого-то "артиста авантюры" ⁸? Разумеется, нет.

Кстати говоря, то обстоятельство, что практически все знавшие Савинкова - как его соратники и сподвижники, так и его явные и скрытые враги - говорят об артистической манере его поведения⁹, не такой уж и "довод" для порицания. Кто из нас в этой жизни не актёр? Осознанно или бессознательно человек всегда играет какую-то роль. Даже с е б я - и то нужно играть. Некоторые исследователи и историки, правда, объясняют савинковскую манеру поведения, или то, что сегодня принято именовать имиджем, причислением Савинкова к довольно распространённому типу поэтов Серебряного века, которые неизменно тяготели к крайностям того или иного вида, - только Савинков окунулся не в мир наркотиков или разврата (хотя и это было), а в мир террора. Короче говоря, Савинкова причисляют к русским декадентам - и, кстати говоря, в "Коне Бледном" принято видеть именно декадентскую манеру письма. Мы же считаем, что дело здесь не совсем в декадентстве и обязательном для него поведении. При своём вступлении в партию эсеров Савинков назвал себя "поэтом и рабом дисциплины" - из этого заявления, помимо указания на то, что в террор Савинков пришёл уже с о п р е д е л ё н н ы м и и д е а л а м и т е р р о р и с т а (по крайней мере - для самого себя), можно заключить, что он принадлежал к не так уж и часто встречающемуся типу творческих людей, для которых "инструментами" в равной степени являются и оружие, и перо. Это Амброз Бирс, Томазо Маринетти, Габриэль д'Аннунцио, Эрнст Юнгер, Аркадий Гайдар, Юкио Мисима, Эдуард Лимонов… Одни из них сначала взялись за перо, потом уже - за оружие, другие - наоборот, это не имеет такого уж принципиального значения. Важно то, что писательское вдохновение и азарт опасности и смерти - именно как творческая черта - стали для них в итоге неотрывными друг от друга. Подобный тип людей действительно практически не имеет интереса к идеологическим установкам. Потому что для них вовсе не это главное. Они действительно являются "артистами авантюры", но не в том уничижительном смысле, которое вкладывал в это понятие Луначарский. Как и Савинкова, подобных людей очень многие не переваривают, особенно из т. н. "правоверных" и "идеологически подкованных", приблизительные единомышленники их постоянно критикуют, а то и вовсе поливают грязью. Произведения их в большинстве случаев критикам не угождают как бездарные, а большую или меньшую популярность, которой добиваются писатели подобного типа, обычно списывают на "щекотливые темы", которые они затрагивают.

Вообще, клеймо "авантюрист" само по себе универсально и очень удобно в том смысле, что к нему можно прибегнуть не только будучи "недовольным" деятельностью человека из какого-то другого лагеря, но и когда, к примеру, твой бывший соратник или товарищ внезапно проявляет "своеволие", "вольнодумие", а то и вовсе неуважение к принятым "идеологическим догмам". Именно так, в частности, и поступили уже во времена безрадостной эмигрантской жизни Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский, некогда считавшиеся "литературными наставниками" Ропшина¹⁰ и большими друзьями Савинкова. Амфитеатров, Александр Валентинович, знаменитый и весьма плодовитый писатель, впрочем, известный сегодня в России в основном благодаря своему демонологическому труду "Дьявол", в ответ на сетование Савинкова на подобное поведение своих бывших "именитых поклонников", высказался весьма твёрдо: "По-моему, попрекать русского политического деятеля авантюризмом в переживаемое нами время значит выдавать расписку в собственной глупости и тупости. Было бы побольше «авантюристов», так Троцкий не командовал бы Красной армией, Каменев и пр. не сидели бы в Кремле". Впрочем, когда Савинков "обосновался" на Лубянке, поведение Амфитеатрова мало чем отличалось от критикуемого им поведения Гиппиус и Мережковского. Но оценка, высказанная им, всё-таки точна. Её, разумеется, можно отнести не только к "русским политическим деятелям", и не только к "переживаемому тогда времени". И, заметьте, "авантюристы" здесь вовсе не обеляются. Им воздаётся по заслугам.

"Артисты авантюры" - это люди крайнего индивидуализма: они могут причислять себя к какой-либо идеологии или даже партии, однако при упоминании о них мы думаем в первую очередь всё-таки о личности, скрывающейся под названным именем, а не об идеологии, которая стоит за этой личностью или которой прикрывается эта личность. Но индивидуализм этот - вовсе не индивидуализм эгоиста (мы не устанем это подчёркивать), одержимого манией величия, это индивидуализм воина идеи - именно у такого типа человека несовместимые черты властолюбия и готовности принести себя в жертву соседствуют друг с другом, задавая направление жизненного пути своему "носителю". Постоянно приписываемое Савинкову, равно как и остальным творческим солдатам (солдатам творчества), "метание из стороны в сторону" отвечает действительности лишь в приложении к его "политико-партийному пути", в применении же к идее, той, которая у каждого человека своя и которая руководит им всю жизнь, никакого "метания" и "неопределённости" никогда не было. Савинков мог ошибаться и заблуждаться как революционер, как социалист, как политик - но как человек ведомый идеей он никогда не сбивался со своего пути.

"Элементы ж е р т в е н н о г о г е р о и з м а , тайного преступления и х о л о д н о й ж е с т о к о с т и сливались в жизни Савинкова в одно целое, как бы символически предопределили судьбу всех будущих его испытаний вплоть до трагического конца этого странного человека", - характеризовал Савинкова его польский друг и соратник по борьбе с большевизмом К. М. Вендзягольский. Также дружный с Савинковым мистический поэт и философ Максимилиан Волошин видел в нём сочетание "глубокой религиозной веры и презрения к человечеству", а в его стихотворении, посвящённом Борису Викторовичу, есть такие строчки: "В руке - кинжал, а в сердце - крест - судья и меч. С душою снежно-нежной". "Жертвенный героизм" и "глубокая религиозная вера", "холодная жестокость" и "презрение к человечеству" - человеку, обладающими такими противоречивыми чертами, суждено быть только трагической личностью. "Мудрость государственного деятеля, качества полководца, отвагу г е р о я и стойкость м у ч е н и к а " , - такие черты Савинкову приписывает в своей книге "Великие современники" Уинстон Черчилль. Если мнения друзей и соратников Савинкова о нём можно автоматически причислить к предвзятым (от этого никуда не уйти), то к словам Черчилля следует отнестись со вниманием: в послереволюционное время Савинков для Черчилля представлял лишь одно - и не очень, кстати говоря, действенное - из многочисленных средств в его политической игре против большевиков; по характеру их взаимоотношений, равно как и по своим личным качествам, Черчилль никак не мог "попасть под влияние савинковских чар", и потому его мнение мы можем считать объективным.

Мнение же Ардаматского, Василия Ивановича, любой произвольно выбранной главы из "Возмездия" которого хватит с лихвой, чтобы свести на нет все "возвышенные" характеристики Савинкова, серьёзного отношения при всём уважении к проделанной им работе всё-таки не заслуживает. Ардаматский видит и подаёт все события через призму коммунистической идеологии, которой он служит верой и правдой: все без исключения чекисты у него "хорошие", каждого из них можно записать в кристальные герои без единого порока или хотя бы просто не очень красивой черты (!), тогда как все савинковцы представляются один другого гнуснее, безвольнее и малодушнее. Советская пропаганда, очевидно, видела в Савинкове довольно серьёзного врага (и это при его-то "безыдейности"!), а потому изрядно поработала над созданием его крайне неприглядного образа в сознании русского человека. Того, за которого он сражался всю свою жизнь. Впрочем, такое положение вещей само собой разумеется для того, кто является одновременно и героем, и "мучеником". Определённо, Савинков был обречён с самого начала, уже по самому складу своей душевной организации. Слова Дзержинского о нём, произнесённые спустя час после его "самоубийства" - "Савинков остался верен себе - прожил мутную, скандальную жизнь и так же мутно и скандально её окончил", - эти слова лишь показывают ту пропасть отчуждения и непонимания, которая разделяла идеалиста-одиночку с реалистическим миром "общества". Герой не готов к миру, и мир не готов к герою. Это одновременно и фарс, и трагедия. Но всё-таки не будем злоупотреблять словом "мученик": вешать на Савинкова этот ярлык нельзя уже хотя бы потому, что всегда он делал только то, что хотел, и не делал того, чего не хотел. Не иначе.

В произведениях Савинкова обращает на себя внимание прежде всего тема одиночества. Постоянного одиночества. В его власти находятся как те герои, в которых угадывается сам автор, так и те, которые по своему характеру отстоят в общем-то далеко от писателя - но они тоже подчиняются воле создателя. Разумеется, террорист-индивидуалист - одиночка уже по самому определению, но здесь мы говорим о другом типе одиночества - о том, при котором человек, даже находясь среди казалось бы близких ему людей и соратников, не может найти никого, с кем он мог бы забыться хоть на мгновение и уйти от своих мыслей. В "Воспоминаниях" об одиночестве Савинкова можно лишь интуитивно предполагать - здесь он практически всегда на людях: на собраниях и в дебатах со своими боевыми товарищами, в постоянных разъездах по стране и Европе, нередко он ведёт и достаточно откровенные беседы с соратниками. Короче говоря, блестяще "исполняет свою роль". Пожалуй, единственный достоверный показатель этого одиночества - это постоянные "анатомирования" Савинковым душ и характеров тех, с кем сталкивает его судьба. Он словно ищет в них что-то, пытается узнать у них, сравнить, сопоставить, определить.

В "Коне Бледном" маска, скрывающая одиночество террориста, снята полностью. В своё время Савинков весьма огорчался и досадовал, когда читатели видели в Жорже - главном герое "Коня Бледного" - его самого: "Я вообще заметил, что очень часто люди понимают мои книги совсем не так, как я хотел бы", - напишет Савинков своей сестре уже в 1923 году. Вместе с тем, как мы уже говорили, нельзя отрицать того, что в Жорже присутствует предостаточно от самого Савинкова, - пресловутая параллельность создания "Воспоминаний" и "Коня Бледного" проявляется больше всего именно в общем типаже Жоржа и (мемуарного) Савинкова. Определённо, мы всё-таки можем называть Жоржа alter ego Савинкова, однако с тем уточнением, что в этом персонаже доведены до критического предела некоторые черты самого писателя, - быть может те черты, которые он видел в себе, но не хотел, чтобы они проявлялись и для чужих глаз. Впрочем, мы ещё неоднократно будем обращаться к вопросу, кем же был Жорж для Савинкова, что именно хотел он сказать, приводя мысли этого человека.

Между тем, личность Жоржа необычайно подходит для того, чтобы показать тотальное одиночество террориста: он практически всегда один, его контакты сведены к минимуму, разговоры во время встреч крайне скудные и чаще всего являются лишь продолжением его терзаний и поисков. "Я привык к нелегальной жизни. Привык к одиночеству. Не хочу знать будущего. Стараюсь забыть о прошедшем. У меня нет родины, нет имени, нет семьи", - таков лейтмотив этого савинковского террориста. Причём одиночество Жоржа установлено радикальнее всего - ни один из его товарищей, хотя их одиночество также достаточно явно, не представляется столь безнадёжно одиноким. Только одна деталь: в то время как остальные террористы (пока или ещё) прибегают к Богу или хотя бы к мысли о Нём, то на Жорже уже стоит клеймо богооставленности: "Какому богу мне молиться, чтобы он не оставил меня? Где моя защита и кто мой покровитель? Я о д и н . И если нет у меня защиты, я сам себе покровитель. И е с л и н е т у м е н я б о г а , я с а м с е б е б о г " . Одиночество становится тотальным - у Жоржа нет даже Бога, который всегда всюду и со всеми. И именно это обстоятельство, между прочим, отделяет этого трагического персонажа от своего создателя - слишком часто последний в своих произведениях обращается к Библии¹¹, слишком часто в стихах своих он предстаёт настоящим мистиком, чтобы считать самого себя богооставленным или "безбожником".

Подобное сверх-одиночество и равнодушие не могли не подталкивать Жоржа к известному "выходу": "Я понял: не хочу больше жить. Мне скучны мои слова, мои мысли, мои желанья. Мне скучны люди, их жизнь. Между ними и мною - предел. Есть заветные рубежи. Мой рубеж - алый меч". Жорж избирает самоубийство, и, читая "Коня Бледного", понимаешь, что ничего иного ему и не остаётся. Понятие "предела" вообще характерно для Савинкова: "Есть мера терпению, как есть мера отваге и силе" ("Итоги террористической борьбы"), - индивидуалист, тем более, если он живёт "террорной работой", должен знать свои силы и возможности. Ведь рассчитывать ему не на кого. В этом же последнем слове Жоржа можно распознать и предрасположенность самого Савинкова к самоубийству - безо всякого психоанализа. Впрочем, появление через несколько лет "Коня Вороного" показывает, что Савинков всё-таки велел Жоржу (как и себе) жить - у него были на это причины. И в этой повести-продолжении, особенно в её третьей части, одиночество Жоржа доведено до предела - он уже практически отшельник, у которого ничего нет, кроме его мыслей, безумных и чуждых всему мирскому.

Тотальное одиночество Жоржа не исчезает даже в те редкие моменты, когда он остаётся наедине с, казалось бы, самым близким человеком - с женщиной, которую любит. Точнее, думает, что любит. В обеих повестях, кстати говоря, Жорж находится "меж двух огней": одна женщина любит его, но сам Жорж равнодушен к ней, та же, которую он, как полагает, любит, по тем или иным причинам недоступна для него. Эта "запутанность", между прочим, - деталь из собственной жизни ("вечная весна в одиночной камере"). Впрочем, то хладнокровие, с которым Жорж в итоге переступает через всех своих возлюбленных, также свойственно самому Савинкову, только даётся оно ему не так просто. Елена из "Коня Бледного" чисто женской интуицией определяет причину одиночества Жоржа, причину его отчуждённости: "Вот ты, милый, не знаешь счастья… В с я т в о я ж и з н ь - т о л ь к о с м е р т ь . Ты железный, солнце не для тебя". А там, где смерть, уже ничего другого быть не может поэтому: "Нет любви, нет мира, нет жизни. Есть только смерть. Смерть - венец и смерть - терновый венец", - так говорит идущий на террористический акт Жорж. И слова эти тоже не что иное, как доведённое до крайности кредо самого Савинкова - именно эта идея двигала Савинковым всю его жизнь.

"Вся террористическая деятельность Савинкова и вся его кипучая комиссарская работа на фронте были в своей последней, метафизической сущности лишь постановками каких-то лично ему, Савинкову, необходимых опытов смерти", - Фёдор Степун, философ. Быть может, Савинков лично никогда и не сказал бы "нет любви, нет мира, нет жизни", потому что всё-таки, пускай лишь на мгновения, были у него и любовь, и мир, и жизнь, но "смерть - венец и смерть - терновый венец" - это полностью его, это савинковское. Терновый венец - это доблесть и жертва. Из смерти же идёт и мужество, и стремление идти до конца, и готовность отдать себя в жертву, и даже религиозность всех савинковских террористов. Всё из-за смерти, и всё ради смерти. Если всё-таки и рассматривать Савинкова как представителя декадентского течения, то, определённо, как декадент (ведь все декаденты так или иначе грезили о смерти) он избрал самый короткий и верный путь - террор. Более долго и извилисто ведущие к смерти наркотики и эрос других декадентов ему не подходили, хотя они тоже, как мы уже отмечали, нашли место в его жизни и творчестве. Не подходили главным образом потому, что они не несли с собой этого: "смерть - венец и смерть - терновый венец".

Наиболее остро подобное вuдение смерти, равно как и неотъемлемого от неё гнетущего одиночества, поставлено в романе "То, чего не было". И хотя на первый взгляд это произведение всего лишь заново и под другим углом рассматривает события, затронутые в "Воспоминаниях" и "Коне Бледном", а также пытается найти ответы на поставленные в этих произведениях вопросы, оно всё-таки значительно отстоит от них. Ибо здесь "есть только смерть", здесь "смерть - венец и смерть - терновый венец". Определённо, в "Том, чего не было" личность самого Савинкова распределена между личностями трёх героев - братьев Болотовых: Андрея, Александра и, самого младшего, Михаила. Конечно, никто из них не является стопроцентным воплощением писателя, но каждый из - даже юный Михаил - всё-таки гораздо ближе Савинкову, нежели отверженный Жорж. В романе каждый из братьев, придя своим собственным путём в боевое дело и проработав в нём отведённый ему срок, неизбежно находит смерть. Как, впрочем, практически и все остальные персонажи романа. Причём Савинков "распределил" между Болотовыми все те смерти, которые предопределены террористу: Миша погибает на баррикадах, т. е., хотя его смерть и имеет оттенок детскости, даже нелепости, непосредственно во время выполнения боевого задания, Андрея казнят за свершённый им террористический акт, Александр же застреливается, не желая отдавать себя в руки полиции. Избежав в своей жизни этих трёх уделов террориста, Савинков пережил их в своей книге. И именно в ней отчётливо показана та мысль, что близость смерти - как своей, так и чужой, даже своего врага, даже предателя и провокатора, кто гораздо хуже врага - близость смерти всегда заставляет задуматься о душе.

Циничная шутка медика "голова болит, значит - она есть" на самом деле не так уж и лишена здравомыслия. Если есть болезнь, значит - есть и то, что болит. Если есть терзания, значит есть и душа. Терзания эти - во всяком случае те, которые вырываются наружу - выражаются в бесконечных вопросах к самому себе, к окружающим, к Богу, это вечные сомнения и бесконечные метания из стороны в строну. А если нет сомнений, метаний, терзаний, если нет болезни, значит - нет и души. Не предназначенные для размышлений и споров догмы потому и называются "бездушными". У террористов Савинкова душа есть, и мало ещё у кого можно найти такую душу: "Почему я иду в террор? Вам неясно? «Иже бо аще хочет душу свою спасти, погубит ю, а иже погубит душу свою мене ради, сей спасёт ю» ¹². … Вы понимаете, не жизнь погубит, а душу…", - Мария Беневская ("Воспоминания террориста"); "…Слушай, ведь если любишь, много, по-настоящему любишь, можно тогда убить, или нельзя? … Убить - тяжкий грех. Но вспомни: нет больше той любви, как если за други своя положить душу свою ¹³. Не жизнь, а душу. Пойми: нужно крестную муку принять, нужно из любви для любви на всё решиться. Но непременно, непременно из любви и для любви", - Ваня ("Конь бледный"). Вслед за ними говорит и Андрей Болотов (а именно в нём в "Том, чего не было" больше всего проявлена личность Бориса Савинкова): "Только тот делает революцию, только тот поистине творит будущее, кто готов за други своя положить душу свою. Слышите? Душу… … Надо отдать всё, уметь отдать всё. Только в смерти - ценная жертва". Спорящий с Болотовым партийный соратник Розенштерн называет подобные мысли "точкой зрения романтиков", и Болотов соглашается с ним. На свою смерть, неся её и другим, террористы Савинкова - "романтики" и "идеалисты" - идут, чтобы спасти свою душу. Поэтому-то в душе ничего, кроме смерти, и нет. И наоборот: смерть - это душа. Это о них много позже напишет Альбер Камю: "Всякое убийство может быть оправдано только любовью. Для террористов эшафот был новым доказательством любви". Мистической любви, уточним мы.

"Эти люди", - писал Пётр Алексеевич Кропоткин в "Этике анархизма" о народовольцах, наследниками которых были эсеры, - "завоевали себе право убивать". И ещё вот что он писал: "Террор понимают только те, кто переживает аффекты, вызывающие его" ( Письмо Н. В. Чайковскому). Что же это за "аффекты"? Да вот же они: "Нужно крестную муку принять", "Надо отдать всё, уметь отдать всё. Только в смерти - ценная жертва", "Вы понимаете, не жизнь погубит, а душу"… Но душа и смерть - понятия глубоко личные, интимные, партийные догмы и законы здесь существовать просто не могут. Отсюда и появляется термин "индивидуалист". Но индивидуалист с метафизическим оттенком. И нет ничего удивительного в том, что анархисты и эсеры высказывают одну и ту же мысль - душе нет дела до того, анархист ты или эсер. Быть может, отсюда и исходит желание Савинкова непосредственно сотрудничать с анархистами.

Совесть - это своеобразная проекция души человека в мир его земных поступков. Наличие души полагает и наличие совести, обратное также верно. Именно совесть не позволяет Андрею Болотову принять все те "верные и благоразумные" аргументы, которые приводит Розенштерн, стремясь отговорить его от участия в "террорной работе". Совесть никогда не была для Савинкова "пустым звуком". В далёких от литературных спекуляций "Воспоминаниях" у него можно найти понятие "совесть террориста": "…Участие 16-летнего мальчика в террористическом акте, как бы ни был высок по своим личным качествам этот мальчик, противоречило моей совести террориста, как моему организационному опыту противоречило устройство покушения на людной площади во время парада". Этой фразой Савинков приравнивает по своим смысловым значениям организацию террора и совесть террориста - но если о первом понятии известно всем, то о существовании второго догадываются лишь немногие: террор и совесть устойчиво представляются понятиями несовместимыми (так же как, кстати говоря, и понятия "этика" и "анархизм") ¹⁴. Когда Боевая организация останется в далёком прошлом, Савинков, грезя о грядущем устройстве России, будет говорить о необходимости учреждения в России министерства совести. Именно совесть и толкнула Савинкова на фатальное возвращение в Россию: "Моя революционная совесть не позволяла мне оставаться в Париже", - и это при том, что чекистскую ловушку он подозревал - подозревал на 80 процентов. То есть, почти знал о ней. Понятно, что совесть у человека может быть либо всегда, либо вообще не быть, - просто так, в какой-то определённый момент времени зародиться она никак не может.

Именно из-за совести желание террористов идти до конца, фанатичность и преданность идее и в "Воспоминаниях", и "Коне Бледном" постоянно чередуются с терзаниями о пролитой во имя идеи крови - крови других людей: "Любя революцию, мучаясь её неудачами, признавая необходимость убийства Плеве, она вместе с тем боялась этого убийства. Она не могла примириться с кровью, ей было легче умереть, чем убить" (Дора Бриллиант, "Воспоминания"). Если смерть самих приговорённых вызывает душевные терзания исполнителей приговора - и здесь практически не было исключений: даже Сазонов, этот непоколебимый революционер, для которого "бледнели все моральные вопросы на тему о «не убий»", впоследствии писал с каторги Савинкову: "Сознание греха никогда не покидало меня", - то возможность "побочных", не имеющих отношения к делу жертв заставляет террористов пропускать удобные случаи для теракта: щадится праздно гуляющая публика, щадятся члены семьи приговорённого, щадятся даже "несочувствующие" солдаты, способные помешать побегу приговорённых к смерти террористов. Подобная несвойственная террористам предрасположенность к пощаде была характерна, между прочим, в основном только савинковским героям - история же говорит, что далеко не все террористы-революционеры того времени были щепетильны в вопросах "побочных жертв" ¹⁵. Что уж говорить о сегодняшних¹⁶.

Но необходимо подчеркнуть, и подчеркнуть линией очень жирной, что эта забота о жизнях окружающих диктовалась вовсе не жалостью к ним, не заботой о них - но заботой о собственной душе, и только. Террорист, даже если у него есть душа, не знает жалости, а индивидуалист никогда не станет альтруистом или гуманистом. Быть может, этой пощадой невиновных Савинков и его террористы пытались усыпить совесть, постоянно терзающуюся из-за крови. Впрочем, это никогда не помогало. А не помогало и не могло помочь вот почему: кровь эта пролитая была из той, что именуется "кровью по совести". Ведь террористы, эти "не то что великие, но … чуть-чуть из колеи выходящие люди, то есть чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое", они вовсе не обязательно "должны не страдать совсем, даже за кровь пролитую": "Тут нет ни позволения, ни запрещения. Пусть страдает, если жаль жертву… Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть". Раскольниковская совесть, позволяющая "перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь", вовсе не утрачивает черт, свойственных "привычной" совести. В этом и заключается весьма тяжкий парадокс раскольниковско-савинковской совести: убивать можно, но страдания - как расплата - неизбежны.

Определённо можно сказать, что красной нитью "Воспоминаний" и "Коня Бледного" проходят рассуждения о библейском "не убий". И в этом плане, кстати говоря, среди остальных террористов радикально выделяется снова Жорж - в "Коне Бледном" этому библейскому завету противопоставляется жёсткая логика, далёкая от всякой мистики: "Когда я думаю о нём [намеченном к убийству губернаторе], у меня нет ни ненависти, ни злобы. У меня нет и жалости. Я равнодушен к нему. Н о х о ч у е г о с м е р т и . Я верю, что сила ломит солому, не верю в слова. Я не хочу быть рабом. Я не хочу, чтобы были рабы. Говорят, нельзя убивать. Говорят ещё, что одного можно убить, а другого нельзя. Всячески говорят. Я н е з н а ю , п о ч е м у н е л ь з я у б и в а т ь . И н е п о й м у н и к о г д а , п о ч е м у у б и т ь в о и м я в о т э т о г о х о р о ш о , а в о и м я в о т т о г о - т о - д у р н о " . Ниже говорится уже так: "Я знаю: если мы убили вчера, то убьём и сегодня, неизбежно убьём и завтра". А через несколько страниц уже сама Библия казуистки служит обоснованием террора и убийств: "Курильщики опия видят блаженные сны, светлые кущи рая. Я не курю опия и не вижу блаженных снов¹⁷. Но что моя жизнь без борьбы, без радостного сознания, что м и р с к и е з а к о н ы н е д л я м е н я ? И ещё я могу сказать: «Пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы» ¹⁸. Время жатвы тех, кто не с нами". В конце повести Жорж отбрасывает даже вопрос о смысле террора и убийства: "Не верю я в рай на земле, не верю в рай на небе. Я не хочу быть рабом, даже рабом свободным. Вся моя жизнь - борьба. Я н е м о г у н е б о р о т ь с я . Н о в о и м я ч е г о я б о р ю с ь ? - н е з н а ю . Я т а к х о ч у . Пью вино цельное".

"Конь Вороной" завершает (лучше сказать - добивает) жоржевскую полемику об этом "не убий" подлинно ницшеанской логикой: "«Не убий!»… Когда-то эти слова пронзили меня копьём. Теперь… Теперь они мне кажутся ложью… «Не убий», но все убивают вокруг. Льётся «клюквенный сок», затопляет даже до узд конских. Человек живёт и дышит убийством, бродит в кровавой тьме и в кровавой тьме умирает. Хищный зверь убьёт, когда голод измучит его, человек - от усталости, от лени, от скуки. Такова жизнь. Таково первозданное, не нами созданное, не нашей волей уничтожаемое. К ч е м у ж е т о г д а п о к а я н и е ? Для того, чтобы люди, которые никогда не посмеют убить и трепещут перед собственной смертью, празднословили о заповедях завета?… Какой кощунственный балаган!" Далее: "Я когда-то сказал: «Я не хочу быть рабом, даже рабом свободным. Вся моя жизнь борьба. Я пью вино цельное». Я пью его сейчас. «Не убий»… «Не убий», когда убивают твою жену? «Не убий», когда убивают твоих детей? «Не убий», - и оправдано малодушие, и возвеличена слабость, и бессилие возведено в добродетель… Да, убийцы «умрут от язв». Но «боязливых, и неверных, и скверных, - участь в озере, кипящем огнём» ¹⁹ ". Никаких сомнений больше нет: "И теперь во мне живёт звериное чувство: я хочу драться. Д р а т ь с я , д а ж е е с л и н е л ь з я п о б е д и т ь ".

Сам Савинков в "Воспоминаниях" никогда не пускается в размышления на тему "не убий" - он молча выслушивает своих откровенничающих товарищей и никогда не спорит с ними. Но это вовсе не говорит о том, что подобных терзаний у него никогда не было: хотя бы потому, что не мог он наградить ими практически каждого второго своего персонажа, не пройдя сам через это. Только познакомившаяся с Савинковым в 1906 году Гиппиус так описала его состояние: "Главная тяжесть была в том, что Савинков сам как будто ч у в с т в о в а л с е б я у б и в а е м ы м - у б и в а я . Говорил, что кровь убитых давит его своей тяжестью". Давлению этой тяжести мы и обязаны появлению произведений Бориса Викторовича - они появились через несколько лет после диагноза Гиппиус, когда, очевидно, давлению этому уже нельзя было никак сопротивляться. Полностью же Савинков раскрывает своё отношение к чужой крови в "Том, чего не было": здесь "не убий" снова проходит красной нитью через весь роман, но в отличие от "Воспоминаний" и "Коня Бледного" на этот раз этим глаголом с отрицательной частицей терзается уже однозначно сам Савинков - в лице Андрея и Александра Болотовых, - Миша же ещё слишком незрел, чтобы размышлять на эту тему, хотя и его решение идти в террор никак нельзя назвать "импульсивным и опрометчивым". И Андрей, и Александр отдают немало душевных сил на решение вопроса, имеют ли они право на убийство другого человека, однако оба, тем не менее, положительно отвечают на него, и оба ясно осознают, что право на это убийство они имеют, только будучи сами обречёнными на смерть: Андрей, и готовясь к террористическому акту, и совершая его, постоянно думает и готовится к своей смерти. Александр же, осуществив ликвидацию провокатора, в тот же день сводит счёты с собственной жизнью, имея в запасе на принятие решения лишь доли секунд. Смерть торжествует, но говоря так, мы говорим, что торжествует и душа, ибо всё в ней - смерть. Чужая и своя.

Практически во всех монографиях о Савинкове можно натолкнуться на упоминание некогда состоявшегося между Савинковым с Сомерсетом Моэмом разговора - Моэм говорит, что террористический акт, должно быть, требует особого мужества, на что Савинков возражает: "Это такое же дело, как всякое другое. К нему тоже привыкаешь". И практически все критики иронически комментируют эту фразу как "браваду террориста" или что-то в таком духе. Это не бравада, это обыкновенное желание уклониться от разговора на тему, которая не так уж и приятна. Слишком много сил - и больше всего душевных - отняла она. Быть может, к "террорной работе" действительно "тоже привыкаешь" - в конце концов, человек ведь ко всему привыкает (вот оно, раздражённое и злое раскольниковское "Ко всему-то подлец-человек привыкает!": даже к рабству человек, подлец-человек, привыкает) - но цену за это "привыкание" нужно заплатить немалую. Во что со временем обошлось бы Савинкову это простое "привыкаешь", если бы не спасительное литературное творчество? Сколько личного - савинковского - было в намерении Жоржа покончить с собой? Сазонов, для которого сначала "бледнели все моральные вопросы на тему о «не убий»", и который позже писал, что "сознание греха никогда не покидало меня", - в итоге выбрал "выход" Жоржа. Его протест против жестокого обращения с каторжанами был лишь поводом, причина была в другом - в его "сознание греха никогда не покидало меня". Торжество смерти в душе и души в смерти.

С другой стороны, всё то же "привыкаешь" указывает на одно немаловажное обстоятельство. Как мы видим, хоть и принципиально разными путями - ницшеанскими или мистическими, при поддержке Библии, - но в итоге в произведениях Савинкова в с е т е р з а н и я н а т е м у " н е у б и й " п р е о д о л е в а ю т с я . Всегда преодолеваются. А это само собой разумеется для того, для кого террор - и в итоге закономерная смерть - был и есть призванием и зовом души, как бы громко не звучало это утверждение. Это само собой разумеется для того, кто отдаёт себе отчёт, что литературное творчество, хоть оно и спасительно - всего лишь виртуальная реальность, но что есть реальность и подлинная - жестокая и не дающая покоя: "«Моральное оправдание», «не убий» и проч. хороши у себя в кабинете <…>, ну, а чуть выйдешь на улицу, посмотришь кругом, да вспомнишь, да сообразишь, да подумаешь, так «в зобу дыхание спирается», и уже не до того, «дорого» или «дёшево», и просто красно в глазах. Никогда у меня так красно в глазах не бывало при царе, как бывает теперь. Мне иногда кажется, что всё это злой и тяжёлый сон. <…> Ну, а кроме того, согласитесь, всегда очень полезно, когда с[укин] с[ын] знает, что л и ч н о ²⁰ на него имеется кнутик. Ох, дай Бог мне этот кнутик свить и ещё больше дай Бог кнутиком этим кого следует и как следует хлестнуть". Это Савинков пишет (Амфитеатрову) уже в 1924 году, т. е. когда собственно "террорная работа" в далёком прошлом - но без неё, как видно, невмочь.

Много ранее, по выходу манифеста 17 октября 1905 года "Об усовершенствовании государственного порядка", обещавшего жителям Российской Империи свободу практически во всём, а для партии эсеров означавшего отказ от террористической деятельности и переход к легальным методам работы, вымышленный Андрей Болотов был просто выбит из колеи: "Как приспособиться к жизни, как жить вне подполья, вне комитета, вне конспирации, как отвыкнуть от партийных привычек, как устроить не мир, а с в о ю м у р а в ь и н у ю ж и з н ь " . Это чувства самого Савинкова, не знавшего и не признававшего никакой другой жизни, кроме жизни на поле боя ("Ты железный, солнце не для тебя"). Чуть ли не в одиночку противостоит он Центральному комитету партии, вознамерившемуся по выходу манифеста распустить Боевую организацию - этот эпизод достаточно подробно описан в "Воспоминаниях". Виктор Чернов описывал его состояние в тот "злополучный" октябрь 1905 года так: "Основная проблема для него была - с у м е т ь у м е р е т ь . А тут вдруг лавиной обрушилась новая проблема - суметь выжить". К счастью для самого Савинкова и для его героев, в итоге манифест Николая II, равно как и все царские либеральные подачки, оказался довольно бесхитростным манёвром, и в конце концов закономерно привёл к новому всплеску террористической деятельности в России: "суметь умереть" снова получило надежду и опору. "Мы умеем умирать!" - напишут в своей прокламации анархисты-коммунисты в сентябре 1906 года. Причём здесь анархисты? Да всё при том же. Для "суметь умереть" не существует идеологии.

Именно из-за этого "суметь умереть" Савинков на протяжении всей своей жизни всякий раз стремится именно туда, где обещает литься кровь, где царствуют жестокость и торжествует беспощадность. Его и из эсеров-то выгнали за то, что он принял участие в "контрреволюционном корниловском мятеже" - его роль в этих событиях шла вразрез с партийной идеологией. И с Белым движением порвал он, "переметнувшись" в "зелёные" (впоследствии, разумеется, оставив и их) всё по той же причине: здесь было легче "суметь умереть". Все эти метания и "измены" - те самые "постановки каких-то лично ему, Савинкову, необходимых опытов смерти", что так точно подметил Степун. Савинков так никогда и не изменил своему террористическому кредо - в отличие от большинства своих бывших соратников он боролся, или хотя бы пытался бороться с неугодным ему режимом до тех пор, пока у него была хоть какая-то возможность. Боролся созданием не просто всевозможных "заседающих" комитетов и фондов, но созданием именно вооружённых и действующих организаций на территории врага. Его борьба - это заигрывание со смертью. Чекисты и взяли-то истомившегося в эмиграции Савинкова на его жажде деятельности и реальной борьбы: "Засим, в России люди по-прежнему копошатся. Их расстреливают, а они копошатся. Нелегально и на свой счёт ездят из Москвы в Париж и возвращаются обратно. А мне совестно: ведь в такого рода делах нет выслуги лет". Это мы сейчас знаем, что "копошились" и в Париж ездили чекисты, а тогда для Савинкова не было ничего мучительней сознания того, что он, "живая легенда террора", сидит сложа руки, а где-то там, далеко, люди занимаются настоящим делом. Дело - во все времена Савинкову было нужно настоящее дело, без него жить он не мог. Даже после своего ареста ОГПУ в 1924 году, "каясь" и признавая Советскую власть, он ни единым словом не порицал "террорную работу". Нельзя порицать то, из чего состоишь.

Что бы там ни говорили, во всём Савинков как был по сути своей террористом, так им и оставался - им всегда двигало это "суметь умереть". Так же, как и другими "авантюристами". И далеко не всякому, между прочим, везло в смерти: Маринетти дожил до 68 лет и умер своей смертью, д'Аннунцио - до 75, а Юнгер - аж до 103. Бирсу вот повезло: будучи военным корреспондентом, он сгинул без вести во время войны в Мексике. Был ему тогда, правда, уже 71 год. Мисиме и Гайдару повезло больше всех: первый организовал "заранее обречённый на полнейший провал" военный переворот и совершил самоубийство, второй, как началась война, быстро расправился со своей писательской деятельностью, ринулся на фронт, попал в окружение, отказался вылететь с последним самолётом из окружённого города, стал партизаном и в итоге был всё-таки убит. Причём, детали его смерти до сих пор окутаны мраком. Обоим было по 45 лет - самые молодые "умеющие умирать". До скольких лет доживёт Лимонов (а за плечами уже всяко больше 45) - неясно, но явно не до 103. Тем более, что Россия - всё-таки не сытая Германия. …Как мы уже говорили, многое указывает на то, что, переходя границу Советского Союза, Савинков знал, что его "ведёт" ОГПУ. Так это или нет - в любом случае Савинков шёл на смерть. За смертью он вернулся в свою Россию, и здесь он её нашёл - поэтому нет особой разницы, сам ли он выкинулся из окна на Лубянке, или его выбросили чекисты. Слова, произнесённые когда-то Жоржем - "Есть заветные рубежи. Мой рубеж - алый меч" - стали в каком-то смысле пророческими: достигший своей "меры отваги и силы", Савинков (целенаправленно и осознанно) пал от обагрённого кровью чекистского гербового меча. Ему было тогда 46 лет. Мисима, по сути, пошёл по чистейшему савинковскому пути: создал держащуюся только на его воле и желании организацию, которая без его имени была просто ничем (савинковский Народный Союз Защиты Родины и Свободы был именно таким, даже преемника себе он так и не смог определить), восстал на систему-монстра, сунулся ей прямо в пасть и хладнокровно принял смерть: "смерть - венец и смерть - терновый венец".

Чем Савинков в действительности бравировал, так это тем, что литературное творчество для него якобы не имеет столь уж принципиального значения. Вот что - точнее, не "что", а в каких выражениях, - пишет Савинков Амфитеатрову по завершении работы над "Конём Вороным": " М е ж д у д е л о м я н а с т р о ч и л п о в е с т ь «Конь вороной», продолжение «Коня бледного» (через 15 лет!). Однако, напечатать, кажется, нигде не могу. «Современные записки» разумеется, откажут, ибо я не эсер, вернее, ибо я «бывший эсер». Цетлин²¹ отказал, не читая (куда мне с неумытым рылом в калашный ряд). Не посоветуете ли чего-нибудь? Был бы вам очень благодарен. Повесть т а к с е б е , е р у н д а , но ведь не на заборах же писать, чёрт возьми". Что же это за "между делом", "настрочил", "так себе" и "ерунда"? Как можно применять подобные "характеристики", с позволения сказать, к своему родному произведению, в котором что ни человек - то трагедия? Это всё то же желание скрыть, утаить от посторонних людей, во что действительно обошлось тебе это "так себе", что действительно значит для тебя работа. Ведь, как известно, "лучшим автором будет тот, кто стыдится стать писателем" (Ф. Ницше, "Человеческое, слишком человеческое"). Позже в письме ко всё тому же Амфитеатрову Савинков пояснит, что заставляет его писать: "На днях выйдет моя п о в е с т в у ш к а . Пришлю вам - не судите строго: к а к о й я п и с а т е л ь ? Сколько раз я слышал: «И чего суётся в калашный ряд». А ведь я суюсь, потому что у меня писательский зуд: нет, нет, а непременно нужно опростаться". Старое русское слово "опростать" Владимир Иванович Даль объясняет как "опустошить", "опорожнить", "очистить", "освободить от поклажи". Последнее-то объяснение лучше всего и подходит к Савинкову, только в форму его надо обернуть пожёстче: "сбросить тяжесть груза", например. Давлению этого груза мы и обязаны появлению произведений Бориса Викторовича. В следующем письме Амфитеатрову Савинков выдаёт себя уже с головой: "Над языком же работал как негр. Вообще каждую страницу я своей рукой переписал и исправил не менее 15 раз. Можно сказать, высидел повесть горбом". И это называется "настрочил"?! "между делом"?! "повествушка"?! Определённо, Савинков "стыдится" быть писателем. И следует жёсткому завету Заратустры: "Из всего написанного люблю я только то, что пишется своей кровью. Пиши кровью - и ты узнаешь, что кровь есть дух" ("Так говорил Заратустра"). Свою кровь Савинков как террорист никогда не проливал. В замен этого он пролил её как писатель. Читая его книги, нельзя не чувствовать крови. Кровь есть дух его книг. Кровь и смерть.

Когда был издан "Конь Бледный", многие бывшие соратники и товарищи Савинкова - в основном те, кто находился на каторге или сидел в тюрьме - обвинили его в предательстве дела террора - де, этим произведением Савинков дискредитирует террор, очерняет его, в "Коне Бледном" нет веры в дело террора, и т. д., и т. п. Автора называли "отступником", "иудой". Не исключено, что больше всего соратников Савинкова покоробил в конце повести довольно явный намёк на то, что террорист Жорж избрал выход через самоубийство. (К "Воспоминаниям" с этой точки зрения не "придраться", они заканчиваются так: "Я стал готовиться к новой террористической кампании".) И только Сазонов, один из немногих, был поражён выстраданностью каждого слова в "Коне Бледном": ему-то слишком хорошо было известно, что это такое - "суметь умереть". Сам же Савинков отнёсся стоически к этой критике: "Кстати, когда я написал «Коня Бледного», на меня критики вылили такой ушат таких персортных помоев, что я сразу застраховался на всю жизнь. Один эсер настрочил даже, что я «хуже Азефа». А теперь я «презренный»…", - написал он Амфитеатрову, когда началась шумиха (или правильнее - травля?) уже вокруг "Коня Вороного". Ведь эту повесть постигла точно такая же участь - её было принято считать произведением "о бесперспективности Белого движения", - здесь, видите ли, снова нет веры в дело террора, да и вообще в саму борьбу. Даже бывший "верный товарищ" Зинаида Гиппиус обвиняла автора "Коня Вороного" не в чём ином, как в мазохизме (!), а само произведение - в антихудожественности.

В самом деле, хотя бы из преданности в течение всей жизни террористическим методам более чем явно, что Савинков в своих произведениях критикует вовсе не сам террор как таковой ("очень часто люди понимают мои книги совсем не так, как я хотел бы"), но определённый подход к нему. На примере Жоржа Савинков отрицает (?) "бездушный", так сказать, "богохульный" путь в "террорную работу". Благодаря характеру и образу мышления Жоржа самого Савинкова принято даже записывать в "популяризаторы" идей Ницше²², однако, если он и принимал учение Ницше, то делал это по-своему. Распространённый и не отвечающий действительности образ Ницше как "разрушителя" и "богохульника" был ему явно чужд: в романе "То, чего не было" "ницшеанец" Эпштейн, буквально на каждом шагу цитирующий Ницше, - довольно неприглядная личность, он провокатор, гадина и трус. Если ницшеанец Жорж - личность явно положительная, ищущая и думающая, но в равной степени и безнадёжно обречённая, показывающая во всей полноте тяжкое бремя подлинного ницшеанства, то "ницшеанец" Эпштейн есть не что иное, как отражение того вульгарного понимания Ницше, которое, к прискорбию, и получило наибольшее распространение. В "Коне Бледном" Ваня критикует Сверхчеловека - "смердяковщина". Вульгаризированный Ницше и есть смердяковщина. Савинков всё-таки понимает и принимает Ницше именно как "мистик", подобно тому, как принимали его русские символисты.

Обвинения Савинкова в "мистицизме" преследовали всю его писательскую карьеру, начиная с "Воспоминаний террориста": "…Ещё большее зло происходит вследствие того, что тяжёлый подвиг революционера-террориста окутывается вполне компетентным товарищем каким-то флером мистического толстовства, превращающего мемуары в «беллетристику», да ещё плохого качества. Убеждённый террорист-революционер … свободен от мистицизма", - писал в своё время Тютчев. Горбунков, правда, писал, что "Савинков всегда был далёк от всякой мистики", отводя роль мистика члену Боевой организации Каляеву: "Каляев - мистик, глубоко этическая, даже религиозная натура по существу - всю свою душу вкладывал в идею морального оправдания террора и умер, сознательно ради неё принося себя в жертву". Действительное отражение положения вещей принадлежит, скорее всего, всё-таки Тютчеву - известно, что Савинков именовал свою идеологическую позицию не иначе как " д у х о в н о - р е л и г и о з н ы й р е в о л ю ц и о н и з м " .

Личность же Ивана Каляева, "мистика" и "поэта", оказала на Савинкова значительное влияние, в этом не может быть никаких сомнений. Мы можем говорить даже о восхищении и чуть ли не преклонении Савинкова перед Каляевым, которые он пронёс до конца своей жизни - в 1923 году, введённый в заблуждение провокационной игрой ОГПУ, и по своей наивности идеалиста веря в грядущую победу и освобождение России, Савинков строит планы установления в Петербурге грандиозного памятника Ивану Каляеву. Во всех его произведениях можно найти героя, прототипом которому послужил Каляев. Даже более того - порой Савинков переносит на своё литературное воплощение черты именно Каляева: читая в "Том, чего не было" подготовку Андрея Болотова к террористическому акту, постоянно вспоминаешь страницы "Из воспоминаний об Иване Каляеве", рассказывающих о подготовке Каляева к убийству Великого князя. Болотов иногда даже мыслит и чувствует по-каляевски.

Главное же литературное воплощение Каляев получил в образе Сергея в "Том, чего не было". Достаточно показательно мнение Георгия Валентиновича Плеханова об этом герое: "А его [Ропшина] Серёжа - настоящий мистик. Хорошо сделал Ропшин, что скоро отправил на тот свет этого опасного человека: он мог бы наделать большой беды в его романе; мог, например, заговорить языком Мережковского". Мнение Плеханова - это мнение революционера-ортодокса со значительным стажем, поэтому он столь категорически и настроен против "мистицизма" в деле революции. Но ведь именно разговоры с этим "мистиком" подталкивают Андрея Болотова принять террор ради искупительной смерти: "Я знаю одно: идёшь, так иди до конца либо не иди вовсе… И ещё я знаю - «поднявший меч от меча и погибнет» ²³ ". Дух Каляева поселился теперь в самом Савинкове, непосредственно проявляясь в его книгах - так что не прав был Горбунков, называя его "далёким от всякой мистики".

В своё время, как уже отмечалось выше, повесть "Конь Бледный" было принято считать написанной под влиянием русских символистов-декадентов - отсюда полагался и савинковский "мистицизм". И хотя дальнейшее развитие литературного дарования Савинкова критиками было принято толковать как "уход от символизма и попадание под влияние Толстого", но касательно "мистицизма" тот же Плеханов писал следующее: "Мистическая струйка в романе «То, чего не было» вызывает во мне опасение того, что, отвернувшись от литературной манеры декадентов, Ропшин не совсем отвернулся от их теоретических взглядов. Было бы очень жаль, если бы люди с девизом «в борьбе обретёшь ты право своё!» вздумали подкреплять свои практические стремления Евангелием от декаданса ²⁴ ". "Мистицизм" у Савинкова был вовсе не инспирированным, это был не просто "литературный элемент" ²⁵. Савинков действительно мог иметь много общего с символистами-декадентами, но то, что критики называли "мистицизмом" - это было у него его собственное, никем не подаренное, это был голос его души. "Мистик" Каляев мог только пробудить его, подтолкнуть к жизни - ибо когда нет души, она не появится ни под влиянием лучших друзей, какими бы "мистиками" и "поэтами" они не были, ни от литературных влияний, от каких бы талантливых людей они не исходили. Душа - это такая "формация", которая всё-таки не терпит влияний извне.

Савинков сам по себе всегда был тем, кого "ортодоксы-революционеры" называли "мистиками" - а иначе не было бы "поэта" в его знаменитом, в чём-то наивном провозглашении себя "поэтом и рабом дисциплины". Стихи-то, как мы уже говорили, и выдают мистика в Савинкове безо всяких "облегчающих вину обстоятельств", которые при желании можно надумать для его прозы. Он и пленение своё, а потом, возможно, и смерть свою - будь то подлинное самоубийство или убийство - принял как искупление за ту кровь, что была пролита по его вине. И то, что искупление этого ждал он так долго, что перед ним ему пришлось пройти неоднократно через унижения и грязь, что было оно не столь героическим, как смерть на эшафоте во имя идеи - всё это указывает на ту страшную ношу, которую он добровольно возложил на себя - и это при том (мы постоянно это подчёркиваем), что сам Савинков никогда никого лично не убивал. Поистине, счастливы были те террористы, что собственноручно пролили кровь и вскоре взошли на искупительный эшафот. А они действительно были счастливы, как гласит история.

"Я один в поле воин!" - восклицает Володя в "Том, чего не было" - персонаж, который у Савинкова и характером своим, и судьбой, и смертью своей с оттенком незаслуженной нелепости призван символизировать "ошибочный" путь террориста. Возглас этот - "Я один в поле воин!" - стопроцентно жоржевский: даже странно, что этот герой так и не дошёл до его окончательной формулировки, хотя подходил к ней очень и очень близко. Всё указывает на то, что сам Савинков не одобряет подобную позицию, но, хотел он этого или нет, он сам и все его герои в действительности живут и действуют именно так: "Я один в поле воин". Террористы Савинкова являются безнадёжными одиночками. Они не могут принять мир, и мир не может принять их. Остаётся одно - смерть, а прежде - её поиски. И как частность - индивидуальный террор. Под прикрытием какой-нибудь идеологии и организации, разумеется.

Прочитав "Воспоминания террориста", Камю отозвался критически о "мистическом" желании Каляева и других террористов расплатиться за пролитую кровь собственной жизнью: "Рассуждение неверное, но вызывающее уважение (жизнь, отнятая насильно, не стоит жизни, отнятой добровольно)". Звучит логично. Но логично лишь для стороннего наблюдателя - савинковцам же такое в голову не приходило. А если и приходило, то никакая логика не способна была заглушить совесть - совесть террориста. Далее в приведённой цитате Камю отмечает ту пропасть, что разделяет террориста начала XX века и сегодняшнего террориста: "Сегодня убивают по договорённости. Никто не платит". Но можно ли всё-таки быть уверенным в том, что современный террорист ничем не расплачивается за пролитую кровь?…

Сегодня террористам писать мемуары, а тем более романы гораздо накладнее, нежели когда-то. Гуманизм и демократия берут своё: сегодня бывшего террориста не пустят ни в какое правительство подобно Савинкову, пускай даже правительство и Временное. Современные террористы обречённее, если можно так выразиться, нежели их предшественники. И они не могут не осознавать этого. Но это, разумеется, их не останавливает. Поэтому несомненно по крайней мере одно: с мистическим типом савинковского террориста современных террористов объединяет стремление к собственной смерти. Об этом даже психологи говорят, - если уж обращать на них внимание. К какой бы идеологии они не принадлежали - нацистской, лево-радикальной, католической, исламской или ещё там какой-то - для всех них "смерть - венец и смерть - терновый венец". Посторонним, и тем более жертвам и родственникам жертв этого никогда не понять. Но терновый венец надевается не ради них, а ради собственной души.

Когда воин в поле один: читая Савинкова