Валентин Истомин "Мешочек картошки"

Тёмная человеческая фигура действительно приблизилась к лежащим в засаде, однако туман помогал скрыться им "наверняк", хотя высокая, начавшая уже желтеть трава, в которой они залегли, и без того служила надёжным укрытием. Туман же, однако, не позволял разобрать и внешность этого человека, было только видно, что появившийся худ, - бывают, конечно, люди куда худее, но на взгляд жителей деревни, коими и являлись лежащие в засаде, он был всё же чрезвычайно худ.
- Сразу видать - городской, - прошептал один из них, - Вон худой какой.
- Вот телячья голова! Кто ж ещё кроме городских будет картошку воровать! - сразу ответил ему второй, даже не шёпотом, а каким-то шипением, в котором слышалось и раздражение тупостью своего товарища, и нетерпение голодного хищника, всё никак не могущего дождаться момента наброситься на жертву.

Городской между тем действительно собирался воровать картошку - кусты, из-за которых он показался, словно какое-то привидение, служили ему чем-то вроде ориентира в тумане, и теперь ему достаточно было сделать несколько шагов, чтобы схватиться за первый картофельный кустик и выдернуть его из земли. Делал он это, похоже в первый раз, потому как две первые попытки не увенчались успехом: зелёная ботва осталась в его руке, а клубни - в земле. Но, как известно, наука добывать картошку не такая уж и хитрая, и до худого довольно быстро дошло, что поле по краям сильно утоптано, местами даже утрамбовано, поэтому нужно отойти подальше. Он так и поступил, чем вызвал тревожное шевеление деревенских - они начали опасаться, как бы похититель не ушёл слишком далеко, чтобы они не смогли его потом нагнать и схватить. Однако картофельный вор и не думал уходить слишком далеко - причиной этому были его самого плачевного вида ботинки, которые не особенно располагали к прогулке по осеннему размокшему полю. Углубясь метров на пять в поле, он остановился и снова дёрнул картошку. Здесь дело заспорилось: первый кустик вырвался вместе с клубнями чрезвычайно легко. Городской осторожно встряхнул его, однако сырая земля не хотела отваливаться от клубней, для их освобождения самозванному сборщику урожая пришлось задействовать вторую руку, что сделал он явно неохотно, и даже с некоторым отвращением - так непривыкшие иметь дело с землёй реагируют на необходимость испачкаться в ней. Завладев первыми двумя картофелинами, худой замер. Причина новой заминки объяснялась тем, что припасённый мешочек для картошки был спрятан за пазухой, и достать его, не испачкав одежды, теперь было весьма затруднительно. Однако худой справился и с этим заданием: немного нагнулся вперёд, из-за чего его пальто (хотя правильнее было бы сказать пальтишко) немного оттопырилось, и осторожно, прямо как сапёр во время своей опасной работы, засунул внутрь правую руку - ей он выдёргивал картофельные кустики, поэтому она была намного чище левой, перепачканной землёй. Вот мешочек и освобождён, а первые картофелины уже аккуратно уложены. Дальше дело спорилось само собой, и очень скоро мешочек оказался полным наполовину, но т. к. клубни были большие, то их там набралось всего штук десять. Этого, впрочем, оказалось вполне достаточно для худого, ибо он двинулся назад, нагибаясь на ходу и проводя левой рукой по картофельной ботве - обильная роса хоть немного, но отмыла её. Ещё шаг - и ничего не подозревающий похититель стоит на твёрдой земле. Здесь он останавливается, встряхивает левой рукой (в правой - картошка), несколько неловко обтирает её о полы своего пальто и, бросив случайный взгляд вниз, начинает обтирать о траву свои ботинки. Тут на него и набросились. Туман к этому времени как-то неожиданно рассеялся, а редкие для этого времени солнечные лучи совершенно преобразили местность.

Произошедшее далее вряд ли можно назвать дракой. Каждый из двух деревенских справился бы с городским и без посторонней помощи - настолько он был не то, чтобы слаб, но как-то обессилен, а тут их было двое. Короче, называя вещи своими именами, это было избиение. И хотя городской, несмотря на внезапность и неожиданность нападения, оказывал какое-то сопротивление, но те несколько ударов, что он нанёс нападавшим, не смогли никоим образом сравняться с его разбитым носом, рассечённой нижней губой, опухшим правым ухом и многочисленными синяками по всему телу. К счастью для него, праведным защитникам картошки оказалось неинтересно избивать такого немощного на их откормленный взгляд человека, потому-то они и перестали его бить ещё до того, как сломали или отбили что-нибудь более серьёзное, нежели губа или ухо. Деревенские даже не особенно запыхались, когда утихомирили свои кулаки и приказали худому встать. Грязный, с окровавленным лицом и порванным в нескольких местах пальто, тот медленно и не без труда повиновался. Его мучители - один из них был выше худого где-то на полголовы, а второй хотя и был примерно одинакового с ним роста, но по ширине плеч своих находился все всякого сравнения, эдакий бычок молодой, да и только, - стиснули его за руки повыше локтя, каждый со своей стороны, и потащили. Один из них держал в руке мешочек с картошкой - это была улика. Неудачливый вор шёл бы очень медленно, на чём настаивали только что полученные им побои и вдобавок оторвавшаяся от левого ботинка подошва, но фактически получалось, что конвоиры тащат его, и ему оставалось только переставлять ноги - чуть ли не в воздухе. Тащили его, впрочем, не так уж и долго, минут пятнадцать.

Это была ещё не деревня, она виднелась там, вдалеке, но уже, тем не менее, и не колхозное поле. Против последнего свидетельствовало плачевного вида длинное одноэтажное здание в несколько окон, что-то вроде вытоптанной площади перед ним, пара длинных лавок, вкопанных в землю почти вплотную к хибаре (снова называя вещи своими именами) и видавший виды трактор "Беларусь". На скамейках сидело несколько человек, по внешнему виду которых, равно как и, впрочем, по всей окружающей обстановке, можно было сделать вывод, что по известным причинам собственно колхозниками они уже перестали быть, но новоявленными фермерами им так и не удалось стать - безнадёжно и скорее всего навечно они застряли где-то посередине. При появлении троицы работники (остановимся на этом нейтральном определении) повставали на ноги, без особого, впрочем, энтузиазма. Было видно, что обновлённая картинка двора, кульминационным пятном которой полагалось стать чужаку, не особенно вдохнула в них жизнь, и что скорее всего при отрывании своих задниц от скамеек ими двигала скука. Лишь лица троих или четверых оживились не располагающей к себе усмешкой. Из хибары вышло ещё двое, которых по более аккуратной и чистой одежде можно было причислить к какому-то мелкому начальству. Все принялись разглядывать пойманного, без особого, опять же, интереса. Он им не понравился - пойманный вор (а это ведь и ежу было понятно), разумеется, никак не может понравиться, но здесь было что-то другое: так зрителям не нравится актёр, по которому с первого взгляда можно определить, что никаких надежд на поднятие настроения он не оправдает. Зрители, тем более из простых, почти всегда безошибочно узнают это.
- Что, ещё одного поймали? - спросил зачем-то первый из "начальников" - только ради того, видимо, чтобы показать, кто здесь главный.
- Ага, - ответил один из конвоиров и пресильно толкнул задержанного в спину. Тот пробежал немного, как это обычно делают споткнувшиеся - носом вперёд и загребая носками, но всё же устоял на ногах. Выпрямился - деревенские стояли вокруг него полукольцом, а два конвоира сзади.
- Много спиздил-то? - спросил второй "начальник".
- Вот! - один из конвоиров продемонстрировал конфискованный мешочек.
- Тю!!! - никто не скрывал своего разочарования. Даже более того - в глазах, устремлённых теперь на городского, было одно только презрение, никакого интереса и тем более обычно пробуждающейся при появлении чего-то нового надежды неизвестно на что. Презрение за то, что тот украл так мало: русские люди почему-то больше презирают тех, кто ворует помалу, нежели ворующих вообще и тем более в крупных масштабах. Презрение и за то, что пойманный выглядел оборванцем - за это, как известно, тоже не любят, особенно те, кто не принадлежит к обеспеченным людям.

Между тем (и внимательный наблюдатель заметил бы это довольно легко), до своей экспедиции за картошкой человек этот никак не был оборванцем - опустившимся, может быть, переживающим "длительную полосу неудач" - тоже, но никак не оборванцем. Теперь же, избитый, в грязной и рваной одежде он мог быть только оборвышем. Сознавая это, и, видимо, чтобы хоть как-то опровергнуть (зачем-то) это мнение, а ещё более вероятно из своей гордыни, худой достал из кармана носовой платок и начал вытирать им лицо. Это мизерное проявление культуры, если так можно выразиться, казалось, послужило поводом для ещё большего презрения со стороны деревенских - все зашевелись, кто-то даже сплюнул.
- Что ж так мало взял-то, а? - спросил первый "начальник". Ответа он явно не ждал, а спросил так, для издевки, да и чтобы в очередной раз проявить своё "начальство".
- Мне и столько хватит, - ответил между тем худой. По кучке людей прошёл насмешливый, но в то же время и недовольный ропот.
- Ещё и бухтит что-то, - угрюмо пробормотал кто-то.
- Что-что? - переспросил худого допрашивающий. В этот раз он, однако, ответа не получил. Помолчав какое-то время, "начальник" подошёл к валявшимся на земле рядом со скамейками мешкам, числом никак не более десяти, в которых определённо находилась картошка, и, пнув по одному из них, сказал:
- Вон люди по сколько воруют, - все охотно засмеялись, хотя было не очень понятно, что именно здесь смешного.

В ответ всё то же молчание.
- Да чего церемониться - то же, что и со всеми! - подал кто-то голос. Остальные одобрительно загудели.
- Так "все"-то мешками воруют, а этот - ну, пару картофелин стырил, - почему-то попытался заступиться за чужака второй "начальник". Никто его, однако, не поддержал.
- Э, нет! - резко развернулся первый "начальник", он и был, видимо, "главнее", - Если его сейчас не наказать, то он опять придёт, и возьмёт уже больше! - снова одобрительный гул.
- Ты эту картошку выращивал? - вновь повернулся он к худому. Тот никак не ответил - ответ ведь и так был ясен. "Начальник" истолковал молчание верно и в продолжение своего риторического вопроса выкрикнул:
- Ну так что ж ты тогда, ёб твою мать, пиздишь её?
- Есть хотелось, - тихо и угрюмо произнёс худой. Какое-то достоинство, между тем, чувствовалось в его ответе. Это просто взбесило "начальника":
- Ах, "есть"! Скажите, пожалуйста, нам кушать хотелось! И поэтому надо воровать?! - он подошёл почти вплотную к задержанному и уставился ему в лицо. Кругом одобрительное бормотание. Худой снова ничего не ответил - только слюну сглотнул, но скорее не от страха, а от голода, пригнавшего его сюда.
- Хочешь жрать - иди, ёб твою, и работай! - подытожил допрос первый "начальник", - А с бомжами и попрошайками у нас разговор короткий!

Все сразу засуетились и забегали. Была, однако, в этой суете своя упорядоченность, которая говорила о том, что все точно знали, что именно каждый должен делать. Только худой озирался по сторонам с видом ничего не понимающего человека. Приказ "начальника" его не испугал, ибо по отношению к совершенной им краже наказание казалось слишком диким и нелепым, но вселил в него известное опасение за свою жизнь. Он сделал было шаг вслед за своим судьёй, но тут же был схвачен стоявшими рядом колхозниками (один из них был его прежний конвоир, что повыше). Ему немедленно связали за спиной руки. Другие меж тем приготовили виселицу - на стоявший почти посередине "площади" столб, имевший наверху перекладину, что выдавало его прежнюю бытность - фонарный столб, накинули верёвку с уже заготовленной петлёй. Это обстоятельство, а также та ловкость, с которой всё было проделано, однозначно указывали на то, что делается это не впервые.
- Послушайте... - начал было уже не на шутку встревоженный худой. Никто его, впрочем, не слушал:
- Давай, бля, помалкивай, - отозвался один.
- Будешь знать, как шакалить, - поддакнул другой.

Худой попробовал было вырваться, уже с завязанными руками, однако сразу получил здоровенным кулаком удар в живот, что заставило его согнуться. Теперь, даже если бы он и захотел снова что-то сказать, он не мог - воздух и тот с трудом заглатывал. Такого, согнутого от боли, его и подвели, точнее, подволокли к петле. Под ней уже лежал мешок картошки. Приговорённого водрузили на него, потом одни всё так же сноровисто начали прилаживать ему петлю на шею, другие принялись связывать ноги, третьи держали его, оставшиеся же без дела просто наблюдали за происходящим. Конец верёвки, болтавшийся с другой стороны перекладины, подтянули и привязали за штырёк внизу. Худого отпустили. Связанный по рукам и ногам, избитый, он с трудом удерживал равновесие на мешке. Дёргаться было опасно, а его очередная попытка что-то сказать была заглушена взревевшим двигателем "Беларуси" - чёрный дым вырвался из выхлопной трубы. Тракторист ловко развернулся и подъехал задом поближе к висельнику. Тут же несколько человек бросились к трактору с ещё одной верёвкой и привязали её к нему. Другой конец завязали узлом на горловине мешка, на котором стоял худой. К казни всё было готово - народ встал вокруг виселицы, что-то деловито обсуждая, но ужасное тарахтенье трактора заглушало их слова. Худой, насколько это было возможно в его положении, пытался оглядеться по сторонам, рассмотреть лица деревенских и определить по ним, что же всё это значит. Во взгляде его было всё-таки больше какого-то недоумения, смешанного с голодной злостью, нежели испуга. Но испуг был - да и у кого бы его не было в такой ситуации.
- Пошёл! - махнул первый "начальник" трактористу.

Трактор, весь в зловонном дыме, дёрнулся рывком, и мешок словно нехотя пополз за ним. Всё - худой дёргается в петле, его ноги чуть-чуть не достают до твёрдой земли. Впрочем, задохнуться в петле ему не дали: трое или четверо почти сразу подбежали к нему и подхватили, а двое других отвязали верёвку от штырька. Трактор остановился и тут же заглох, вернув нарушенную тишину. Но тишина эта уже не была той, что прежде - слишком близко подошла смерть, пускай и в таких шутовских одеждах. Висельника поставили на землю и быстро, почти мгновенно, развязали. Его отпустили, но на ногах стоять он не мог - тут же рухнул вниз.
- Вот так-то, будешь теперь знать, - первый "начальник" смотрел на корчившегося на земле, как смотрят учителя на провинившегося ученика. Второй "начальник" молчал.

Казалось, о худом все забыли, настолько бурно обсуждали прошлого висельника - то было, очевидно, незабываемое шоу. Освобождённый от петли, худой постепенно приходил в себя. Попытался подняться на ноги, но с первого раза это не получилось. Чуть ли не вдавив левую руку себе в горло, пытаясь заглушить таким образом жгущую боль, он упирался в землю правой и осторожно приподнимался на ногах - однако, стоило ему оторвать руку от земли, как сразу же падал. Только с третьей попытки он смог удержать равновесие - сначала на полусогнутых ногах, но потом уже и в нормальном положении, хотя спину до конца выпрямить так и не удалось. Шаг, второй - идти трудно. Захотел было присесть на скамейку - его незлобно, но довольно решительно согнали. Словно дворовую собаку. Так и заковылял он прочь со двора - ботинок без подошвы сбился совершенно и развернулся на сто восемьдесят градусов, что придавало его жалкой фигуре совсем уж комичный вид. Однако никто не смеялся - на него по-прежнему старались не обращать внимания, в спину даже не смотрели. Только когда он покинул пределы видимости, скрывшись за зарослями длиннющего репейника, что окружил двор почти со всех сторон, колхозники заговорили о нём.
- Зря мы так с ним, - хотя было уже поздно, продолжал настаивать на своём второй "начальник", - Вон он какой, голодный ведь. Да и не бомж, в конце концов.
- По-моему, я его в городе как-то видел - картинами торгует на ***ской площади, рисует он, - неуверенно и как-то смущённо сказал один из работников.
- Ну хватит, начнётся теперь! - прервал начавшееся было самоосуждение первый "начальник", - Решено же было всех вздёргивать! Всех так всех. А вы почему ещё здесь? - это адресовалось к бывшим конвоирам худого, - Не знаете, где должны быть? Забыли? Ну, если сейчас на вашем участке кто-то шарится, всё из вас вычту! А ну, живо!

Мешочек картошки

Валентин Истомин, 2003 г.

Из цикла "Диктаторы, которых мы выбираем"

* * *

WWW.NORK.RU