- Значит, у тебя всё хорошо? - вновь раздавшийся из колонок после затянувшейся паузы электронный голос заставил вздрогнуть сидящую напротив них маленькую сжавшуюся фигурку. Цифровая камера, стоящая между колонками, с лёгким жужжанием отследила это незамысловатое движение. Отследила жадно, буквально вцепившись в представившуюся ей возможность совершить хоть какое-то движение.
- Да, у меня всё нормально.

Под камерой была прикреплена фотография, явно наскоро: неаккуратно, криво, неровным кусочком скотча, на котором даже виднелся отпечаток чьего-то пальца. Ответ предназначался именно этой фотографии. И камере, разумеется. Но взглянуть в её единственный глаз испуганная девочка - это была именно девочка, маленькая девочка - побоялась. Впрочем, эту историю лучше начать с другого места.

Дыдых-дыдых-дыдых - Агатадаманта проснулась от того, что по ней пробежал Бочок. Бочка прозвали Бочком по той простой причине, что он постоянно валялся на боку. И хотя эта привычка свойственна вообще всем представителям кошачьего племени, но ведь подобное встречается буквально на каждом шагу, когда черту, свойственную многим и даже очень многим, переносят исключительно на одно создание, возводя её тем самым в принцип. Или "как бы" в принцип. Так произошло и в случае Бочка.

Горничная Кларнесса, заметим, из всех многочисленных котов и кошек замка терпеть не могла почему-то именно Бочка, а потому всегда упорно называла его "Бачком". И хотя бессловесная тварь не могла понять злобной иронии этой мелкой высушенной старушки, такое подтрунивание доставляло ей радость. Ещё ей нравилось при каждом удобном случае пинать - как бы случайно - Бочка, особенно во время еды. Агатадаманта, напротив, любила Бочка больше всего (а Кларнессу, разумеется, недолюбливала - мягко выражаясь) и всегда ему всё прощала. Простила его хулиганскую выходку и на этот раз, хотя именно сегодня она собиралась поспать подольше.

Агатадаманта была, в принципе, самой обыкновенной девочкой, с той лишь небольшой поправкой, что ей, в отличие от остальных девочек, во время игры вовсе не надо было воображать себя принцессой, поскольку она таковой и была. Естественно, для кого-нибудь это обстоятельство и не является "лишь небольшой поправкой" - принцесса как никак! - но для нашей истории оно не имеет совершенно никакого значения. Укажем лишь, занимательной справки ради, что Агатадаманта была наследной принцессой весьма и весьма маленького королевства, которое на карте можно найти, лишь приложив исключительные терпение и внимание, - и забудем об этом обстоятельстве.

И, кстати говоря, многие немаловажные устои её жизни - в частности, такой, что она практически не знала никаких забот, кроме разве что взваленных на её плечики ею же самою, и что она, в принципе, всегда делала, что хотела, будучи предоставленной самой себе, - не являются какими-то следствиями её высокого происхождения. Вспомните своё детство: из каких бы семей вы ни происходили, разве были у вас в десятилетнем возрасте проблемы, кроме тех, что вы сами находили на свои задницы? Оглянитесь вокруг и вы увидите множество семей во всех сословиях, в которых маленькие дети фактически предоставлены самим себе - взрослые обращают на них внимание лишь для того, чтобы убедиться, что те ещё живы, и что руки и ноги у них ещё на месте.

Агатадаманта была очень хорошей девочкой, поэтому не стоит понимать "предоставлена самой себе" в каком-то скверном смысле. Что правда, то правда: частенько во время своих длительных одиночных (хотя друзей или, точнее, тех, кого принято называть друзьями, у девочки было в общем-то много) прогулок Агатадаманта ухитрялась попадать в далеко не безобидные ситуации, но всё всегда кончалось хорошо, поэтому... Поэтому Агатадаманта и была хорошей девочкой. Впрочем, может мы впали в извечную ошибку философов, спутав причину со следствием, и правильнее было бы сказать, что всё всегда кончалось хорошо, потому что Агатадаманта была хорошей девочкой. В конце-то концов, ведь мир не без добрых людей, а потому - почему бы и не быть к нему и в нём хорошей?

Итак, проснувшись рано утром благодаря хулиганистому Бочку, Агатадаманта села в своей кроватке. Она подумала, почему-то сразу подумала, что сегодня она опять пропустит занятия в музыкальной школе (занятия начинались в двенадцать). Потом её охватила уверенность, что сегодня должно произойти что-то необычное. Раньше такие предчувствия никогда не обманывали её - правда, "необычное" не всегда получалось хорошим, однако, оно всё равно ведь продолжало оставаться необычным. Во всяком случае, скука исчезала. Поэтому Агатадаманта, приободрённая уважительной на этот раз причиной сачкования занятий, бодро выпрыгнула из кроватки, быстренько оделась, умылась, почистила зубки (мы же говорили, что Агатадаманта - хорошая девочка) и, прихватив свой неизменный рюкзачок, выбежала из замка.

Ну, "замок" - это мы говорим из почтения к правящей династии, хотя правильнее его было бы назвать просто большим каменным домом. Весь поросший плющом, кстати говоря. Также "выбежала" вовсе не подразумевает, что Агатадаманта вот так взяла и выбежала, вовсе нет - для того, чтобы пробежать по коридору, потом по холлу, потом спуститься по лестнице, потом опять пробежать по холлу и, наконец, выбежать за входную дверь, ей пришлось пробираться пригнувшись, на цыпочках, иногда останавливаясь и прислушиваясь, иногда пробегая рысцой, иногда затаиваясь за какой-нибудь кадкой с фикусом и т. д. Наконец, входная дверь торжествующе хлопнула за её спиной, и Агатадаманта преодолела самый лёгкий участок - лужайку перед домом (самым лёгким этот участок был потому, что если в этот момент её и заметят из окна, то вернуть уже не смогут), - и, помахав рукой в окно домика привратника, выбежала за ворота. Пожилой привратник Ганзальс проводил её привычными добродушной улыбкой, покачиванием головы и лёгким движением руки, ни словом ни обмолвившись о том, что Агатадаманта в очередной раз сбежала из дому до завтрака. Агатадаманту он очень любил и считал её самым лучшим человеком на свете. Действительно, если человек систематически отлынивает от завтрака, ну, и от школы тоже, то это вовсе не означает, что он плохой.

Ещё нет девяти, всё залито солнцем, а единственным посетителем городского скверика в этот час оказывается какой-то пожилой человек с тростью, в чёрном пальто, в чёрной же шляпе и в очках в толстой роговой оправе. Он сидит на скамейке, которую Агатадаманта по вполне определённым причинам именует "своей". И хотя она никогда раньше не видела этого человека (а остерегаться незнакомцев должны даже принцессы), да и для царящей погоды он одет более чем странно, никакой угрозы в нём, тем не менее, обнаружить нельзя было, поэтому Агатадаманта спокойно побежала мимо него, одаряя его полным любопытства взглядом. Однако, пробежать не останавливаясь мимо этого странного человека Агатадаманте так и не удалось - тот окликнул её по имени. Скрипучий, не очень приятный голос. "Так быстро?" - удивилась Агатадаманта. Разумеется, она имела в виду обещанное "необычное". Она остановилась, и, как это и положено хорошей девочке, вежливо поздоровалась с незнакомцем. Тот важно кивнул ей в ответ и даже приподнял шляпу. Теперь, когда все уже познакомились с Агатадамантой, мы спокойно можем вернуться к оборванному ранее повествованию.

 
- Это хорошо, что у тебя всё в порядке, - и снова тишина. Агатадаманта боится даже поёрзать на своём стуле. На колёсиках, с пластиковыми подлокотниками. Электронный голос, впрочем, снова даёт о себе знать, - Как школа? Ты ходила в какую-то школу, я помню.
- В музыкальную.
- Да, теперь вспомнил. Кстати, сейчас ведь ты должна была быть в ней. Из-за меня ты прогуляла... - сожаление электронного голоса можно было угадать лишь по нисходящей интонации.
- Ах, нет, не из-за вас, не волнуйтесь. Я всё равно решила сегодня не идти на уроки, - Агатадаманта вдруг расхрабрилась, - Я довольно часто... - девочка смущённо, но тем не менее совершенно открыто улыбнулась, - прогуливаю.
- Почему? Тебе неинтересно?
- Нет, интересно, но... просто иногда бывает так скучно... Лучше погулять... Можно встретить что-нибудь интересное. Или необычное.
- Понятно. Всё понятно, - снова пауза. - Всё-таки я рад тебя видеть. О, не надо, - электронному голосу, казалось, не доставало только останавливающего движения руки, настолько удачной получилась имитация интонации, - Я понимаю, что такое, - камера обвела комнату, взяв на себя таким образом функцию отсутствующей руки, - не способно доставить радость... Извини, что я в таком виде, - Агатадаманта, угадавшая шутку, улыбнулась, но улыбка её вышла неестественной и даже настороженной. Её собеседник заметил это и решил сменить тему разговора, - У нас не так уж и много времени... Хотя мне хотелось бы поговорить с тобой о многом... Но... Многое зависит не от меня. Так что... Почитай мне что-нибудь из своего. Ты ведь пишешь - ты говорила тогда. Есть у тебя что-нибудь с собой?
- Да. Вы действительно этого хотите?
- Ну если я сказал, - в электронном голосе, казалось, послышалось раздражение, хотя это было невозможно в принципе.
- Хорошо, - Агатадаманта достала из рюкзачка тетрадочку, раскрыла её и принялась было читать, однако электронный голос перебил её:
- Что у тебя там ещё есть? В твоём рюкзаке...
- Ну, у меня здесь... - но голос перебил её снова:
- Достань всё и покажи, - и, будто спохватившись, добавил, - Пожалуйста.

Агатадаманта начала вытаскивать из рюкзачка один за другим свои вещи и класть их на стоящий рядом столик. Очень скоро помимо тетрадочки с записями на нём оказались: другая тетрадка, нотная на этот раз, мишка плюшевый, небольшой, с четырёхдырочной пуговицей вместо одного глаза, несколько непонятных исписанных бумажек, зеркальце в розовой пластмассовой оправе, четыре конфеты и один смятый фантик, три разноцветных бутылочных осколка, пакет с бутербродами, по которым уже было заметно, что приготовлены они явно не сегодня, спичечный коробок, увеличительное стекло, авторучка, пять цветных карандашей, три фломастера и один маркер, перочинный ножик, какое-то непонятное устройство, собранное из металлического конструктора, одна ракушка, тёмные очки без одного стекла, оранжевый резиновый бегемотик, высохший цветок клевера, связка ключей, большая часть которых была покрыта ржавчиной, небольшая плюшка свинца и, как бы в качестве кульминации этого парада всякой всячины - одна дискета. Камера отслеживала путь каждого предмета от рюкзачка до столика, какое-то мгновение рассматривала вновь прибывший и быстро возвращалась к руке девочки, которая уже доставала новый. Когда Агатадаманте больше нечего было доставать из рюкзачка, она, заглянув в него и зачем-то встряхнув, положила его на пол. Камера какое-то время созерцала выложенное перед ней богатство, потом повернулась и упёрлась своим стеклянным глазом в лицо Агатадаманты:
- У тебя уже есть месячные?
- Нет, - Агатадаманта смутилась. Казалось, камера сверлила её взглядом.
- Ладно. Продолжим - читай же, - немного поколебавшись, девочка вновь взяла свою тетрадку, раскрыла её и начала читать:
- "Вот и осень скоро наступит, уставшее солнце вздохнёт облегчённо..."
- Нет-нет! Только не стихи! Терпеть не могу стихов, - электронное раздражение подкрепилось жужжанием камеры, как бы оглядевшей девочку с головы до ног. Только сейчас Агатадаманта обратила внимание, что выражение лица у человека на фотографии какое-то строгое.
- Хорошо, у меня есть и проза, - надула губки Агатадаманта. Она вновь полистала свою тетрадку и начала читать, но уже без прежнего воодушевления:

"Однажды один маленький горбун захотел стать нормальным. Чтобы не смущаться и не страдать от взглядов окружающих. Чтобы ходить и смотреть по сторонам свободно. Чтобы знакомиться с девушками и любить. Чтобы заводить интересных друзей и пить с ними пиво, рассуждая на возвышенные темы. Чтобы однажды в жаркую погоду прийти на пруд и, скинув без стеснения с себя одежду, искупаться. Чтобы участвовать в пробеге, посвящённом юбилею города. Чтобы устроиться на нормальную работу и иметь хороших сослуживцев. Чтобы... чтобы быть таким же, как все. Действительно - некоторым необходимо так мало: просто быть как все. Но это самая тяжёлая для осуществления мечта. Ибо одно дело стремиться к тому, чего хочется тебе одному, а другое - к тому, что принадлежит всем, что делят между собой все без исключения люди. Поэтому горбун так и остался горбуном".

Агатадаманта закрыла тетрадку и робко посмотрела в камеру:
- Вот, - в ответ молчание, - Вам понравилось?
- Неплохо написано.
- Значит - не понравилось.
- Я так не сказал.
- Но если бы понравилось, то вы бы так и сказали, что понравилось, - обида придала девочке смелости.
- Ну, хорошо, хорошо - понравилось. Довольна? - Агатадаманта лишь потупилась в ответ. Снова притихла. Какое-то время опять висела тишина, но потом вдруг электронный голос торопливо заговорил. - Однажды, - девочка с надеждой подняла голову при этом слове, - когда-то давно, я был тогда ещё совсем молод, и уж тем более жив, - электроника не смогла передать иронии, которая, скорее всего, была заложена в этой фразе, - мне было необходимо поехать в другой город по служебным делам... Маленький захолустный портовый город... (Во всех этих паузах, казалось, должно было быть слышно дыхание говорящего, но его не было, да и быть не могло, так что вместе с электронным голосом эти паузы производили просто тягостное впечатление - как будто машина всё никак не может завестись.) Я остановился в гостинице, если это можно было так назвать... И в первый же вечер, после дел, отправился гулять по городу... Ничего там интересного не было, я гулял скорее для того, чтобы подышать свежим воздухом и просто подумать, но никак не для того, чтобы посмотреть местные достопримечательности... Их там, наверное, вообще не было... Да уже и темно было... Так вот... Я шёл по какой-то улице, как вдруг ко мне подошла маленькая девочка... постарше тебя, должно быть... Разумеется, она должна была быть старше тебя, а иначе... Впрочем, может, она просто выглядела старше своих лет... Мы заговорили... Я не буду говорить, о чём именно... Хотя... В общем... В общем, она предлагала себя, - в этот момент камера, до того блуждавшая взглядом по потолку, упёрлась в девочку. Та сидела, не шелохнувшись. - Да, она предлагала себя. Естественно, я отверг её. Да, разумеется... Во-первых, она была слишком мала для таких дел. И потом, дома меня ждала любимая женщина, не мог же я, право, вот так запросто, с первой встречной. Я прогнал её. Как сейчас помню, как обиженно и даже как-то недоумённо посмотрела она на меня. Казалось, она вот-вот расплачется... Потом... - голос вновь замолчал, и пауза продолжалась так долго, что Агатадаманта в конце концов не выдержала:
- Что потом?
- Потом я узнал, что в тот же вечер, буквально пару часов спустя... Эту маленькую девочку изнасиловала шайка пьяных матросов. Она... не выжила. Умерла, не приходя в сознание. Об этом мне рассказала хозяйка гостиницы. Казалось, то, что случилось, доставило ей радость...
- Вы вините себя в её смерти?
- Не знаю... С одной стороны, я мог бы просто пригласить её к себе, поговорить с ней... Накормить её... Дать ей денег без всякого... злого умысла... Тогда бы она не попала в руки этих отморозков... С другой стороны... Она бы всё равно плохо кончила. Рано или поздно. Но ведь... Я мог бы и забрать её с собой... Совсем забрать. Хотя - куда... Как бы я объяснил это всем? Своей любимой... Не знаю... Не знаю...
- Я... Я на неё похожа?
- Почему ты это спросила?
- Просто... С чего-то вы ведь рассказали мне это.
- Сам не пойму. Просто вспомнилось... Сам не пойму. А может, кстати, и похожа... Нет, о чём это я, - камера изучала девочку, словно вдруг увидела её в первый раз, - Во всяком случае, ни внешне, ни характером. Не знаю.
- А тогда...
- Да?
- Тогда, когда мы говорили, ну, в том скверике, когда вы ещё... - девочка осеклась и заёрзала, но потом ухватилась за спасительное воспоминание, - Когда вы починили мне гироскоп...
- Кстати, где он? - камера метнулась к столику.
- Дома... - Агатадаманта сказала это немного растерянно, и даже каким-то извиняющимся тоном, словно она провинилась в том, что не взяла с собой гироскопа. Электронный голос, однако, молчал, поэтому она продолжила, - Тогда вы тоже думали об этой девочке?
- Тогда? Не знаю. Наверное, я вспоминал о ней, но неосознанно. Трудно не вспомнить об одной одинокой маленькой девочке, когда ты разговариваешь с другой такой же... Вот если бы у неё был гироскоп... - голос замер на мгновение и вдруг, словно встрепенувшись, выдал на тон выше, - Ладно, хватит об этом. Достаточно. - Они опять какое-то время сидели в тишине, потом Агатадаманта собралась что-то спросить, но почему-то осеклась, поэтому электронный голос подбодрил её, - Да?
- А где теперь ваша любимая женщина? - вопрос был задан с нескрываемым любопытством, невинным детским любопытством.
- Она погибла вместе со мной.
- Извините...
- Ничего. Я уже свыкся с этой мыслью. Когда ты в таком состоянии... То тебе не остаётся ничего другого. С нами погиб и наш маленький сын. Ему было всего пять лет. - На какое-то время воцарилась бесконечная по счёту за встречу тишина. Потом электронный голос произнёс, - Может, ты хочешь ещё что-нибудь спросить у меня?
- Хочу.
- Спрашивай.
- Вам холодно?
- Что?
- Вам холодно? Когда люди умирают, им всегда холодно. Я знаю.
- Откуда ты знаешь?
- Ну, не знаю... Я так думаю. Потому что ничего другого не остаётся.
- Я ничего не чувствую.
- Совсем ничего?
- Совсем, - снова наступила тишина. Потом Агатадаманта пошевелилась на своём стуле, беспомощно огляделась, как человек, внезапно осознавший, что он лишний, и тихо произнесла:
- Может, я пойду?
- Иди, - бездушно отозвался электронный голос.

Девочка торопливо собрала свой рюкзачок, надела его и, сделав над собой очевидное усилие, посмотрела в камеру, кивнула, что-то пробормотала себе под нос и выбежала из комнаты. Глаз камеры долго смотрел на захлопнувшуюся дверь. Потом обвёл взглядом комнату и замер. Это была уже абсолютно мёртвая тишина, которая никогда не будет таковой, пока в комнате сидит хоть одно живое существо, даже если оно не двигается и старается не шуметь. Внезапно в колонках раздалось едва уловимое потрескивание, которое, очевидно, являлось каким-то электронным эквивалентом вздоха, и пустая комната огласилась следующими медленно произнесёнными словами:
- Поэтому горбун так и остался горбуном...

Профессор Догшельмауз. Это именно он и был тем человеком в очках, с тростью и в чёрной одежде, который обратился к Агатадаманте в скверике в утренний час. Именно он и привёл её в комнату, где перед стоящей между колонками цифровой камерой стояли стул на колёсиках и крохотный столик. Больше ничего в той комнате не было, если не считать четырёх небольших камер - по одной в каждом углу под потолком, - нацеленных на стул. Сейчас профессор Догшельмауз неподвижно сидит в чёрном кожаном кресле в своём кабинете. Он не знает, как ему войти в ту комнату и, глядя в глаз цифровой камеры, сообщить то, что он только что узнал: Агатадаманты больше нет. Пять дней его подкармливали надеждой, серьёзно кивали головой и обещали, что девочка "выкарабкается" и "ещё побегает", "беззаботно и весело" побегает, "как и прежде". Теперь выясняется, что Агатадаманта была обречена с самого начала. Профессор Догшельмауз потрясён. Он не знает, что ему делать.

Профессор Догшельмауз, однако, не оплакивает маленькую девочку. Совершенно не оплакивает. Не боится он и тяжело ранить другого чел... просто - ДРУГОГО - известием о смерти Агатадаманты. Вовсе нет. О, нет, профессор Догшельмауз вовсе не злодей какой-нибудь и не безжалостный изверг. Профессор Догшельмауз - учёный-фанатик. Для него не существует ничего, кроме его работы, кроме его исследований, кроме его кабинета, кроме его лаборатории. Профессор Догшельмауз настолько замкнут в своём мире, что смерть живого человека представляется ему смертью какого-то мультяшного героя, да и то, увиденной лишь мельком - как будто вы случайно заглянули в комнату, где кто-то смотрел мультики. Оплакивать Агатадаманту он не способен в принципе. Он вообще не о ней думает. Профессор Догшельмауз думает исключительно о своём проекте - "Электронном устройстве с человеческим мозгом в качестве базового элемента", в документации и разговорах для краткости именуемого как "Устройство-М".

Устройство-М - это и есть та комната, где сидела Агатадаманта. Хотя нет, неверно - как Устройство-М эта комната представляется лишь чрезвычайно редким здесь посетителям: до Агатадаманты это были лишь министр здравоохранения и министр обороны (не очень, однако, понятно, зачем такому маленькому королевству требуется целое министерство обороны). По-настоящему же Устройство-М занимает три этажа в пятиэтажном доме, плюс небольшая пристройка во дворе. Цифровая камера с вмонтированным в неё микрофоном и две колонки по бокам - это, если так можно выразиться, лицо Устройства-М. Камеры же под потолком - они лишь для наблюдения за собеседником Устройства-М. Так, ерунда. Фотография, приклеенная под камерой - она была прикреплена только ради Агатадаманты, потому что остальным собеседникам Устройства-М преодолеть психологический барьер было значительно проще, - показывает хозяина мозга, используемого в нынешнем Устройстве-М. Этот единственный кусок человеческой плоти в громоздком электронном устройстве в документации обозначается как Мозг-3. Третий - потому что это уже третья попытка соединить мозг с электроникой. На данный момент - самая удачная попытка. Не идеальная - иначе не возникло бы необходимости в розысках Агатадаманты. Но всё же.

Русоволосый голубоглазый человек с окладистой бородкой, лет двадцати пяти - несколько недель назад он был правой рукой профессора Догшельмауза. Теперь от него остались только мозг (Мозг-3) и эта фотография. Очень талантливый был учёный, этот Райск Ондоклес. Фактически две трети Устройства-М являются его разработкой. Но Всевышнему, как известно, нет никакого дела до Устройства-М, равно как и до очень многих людей, поэтому он не отвёл руку двадцатилетнего водителя грузовика от рюмки с коньяком, которую ему преподнесли его приятели по какому-то несомненно важному поводу. Сам он выжил, а Райск Ондоклес со своей женой и сыном погибли - их бежевую малолитражку смяло в лепёшку. Жена и сын умерли сразу. Райск чудом выжил и даже находился в полном сознании - чтобы осознать, что даже в том маловероятном случае, если он всё-таки останется жить, он окажется полностью парализованным. Разумеется, профессора Догшельмауза не пришлось долго уговаривать - на кажущееся постороннему человеку бредом предложение Ондоклеса он согласился сразу. Операция прошла успешно, если не считать небольшой нервотрёпки из-за нежелания главного врача городского госпиталя подписывать свидетельство о смерти Райска Ондоклеса до таковой.

Лучшего было и не придумать. Те, кто стали Мозгом-1 и Мозгом-2, до своей смерти были простыми людьми: первый - постовым инспектором, второй - художником-оформителем. Поэтому оба так и не смогли оценить выпавшей на их долю чести. Оба не протянули и недели. И хотя официальное заключение об остановке функционирования Устройства-М-1 и Устройства-М-2 на нескольких десятках страниц распространялось примерно в том духе, что система жизнеобеспечения человеческого мозга не была доведена до совершенства, профессор Догшельмауз мрачно проникся уверенностью, что всё дело в психологии. По сути и Мозг-1, и Мозг-2 убили себя, каким-то образом отдав сигнал прекратить своё обеспечение питательными веществами. Они постоянно ныли - так, как можно ныть электронным голосом, - что им плохо, что им страшно и проч., и проч. Было всё-таки большой ошибкой брать материал от людей, совершенно не подготовленных для этого.

Райск Ондоклес должен был исправить эту ошибку. Но, видимо, одной подготовки оказалось мало - Мозг-3 тоже затосковал. И о причинах такого поведения говорить упорно не хотел. У профессора Догшельмауза мелькнула было надежда, что дело поправится после того, как он привёл к Устройству-М-3 Агатадаманту. Райск Ондоклес познакомился с ней где-то за три месяца до своей смерти. В том же скверике, и в тот же утренний час - где её и подкараулил профессор Догшельмауз, вооружённый сведениями, сообщёнными ему Устройством-М-3. Надо заметить, что профессор так никогда и не узнал о королевском происхождении Агатадаманты - даже сейчас, когда каждые два часа в течение пяти дней названивал в больницу и справлялся о её состоянии. Устройство же М-3, после ухода Агатадаманты подключившись через телефонную сеть ко всем информационным службам страны (если вообще не мира), сумело определить, кем была его маленькая пассия. Но профессору Догшельмаузу оно не сочло нужным сообщить это.

Восемь дней назад Устройство-М-3 попросило профессора Догшельмауза привести к нему Агатадаманту во второй раз. Тот, пытавшийся любой ценой удержать Устройство-М-3 на плаву, покорно пошёл на то же место за девочкой. Ему это не нравилось совершенно, но он делал это ради науки. Человеческие эмоции (этот сентиментальный юнец, видите ли, ни разу не назвал девочку по имени - ах-ах, скажите, пожалуйста!) профессору Догшельмаузу были непонятны. Ему было даже неинтересно, о чём именно говорили Устройство-М-3 и Агатадаманта - больше всего его интересовали энцефалограммы, снятые с Мозга-3 во время этой беседы. Они ему понравились. Определённо, разговор с маленькой девочкой пошёл Устройству-М-3 на пользу. В первый и во второй день профессор Догшельмауз не застал Агатадаманты, просидев в скверике чуть ли не до двух часов дня. Она появилась на третий, всё такая же - светло-каштановые волосы по плечи, веснушчатое личико, красный свитерок с вышитыми на нём бабочками и зелёная в клетку юбочка. На спине рюкзачок. На ногах красненькие туфельки. Однако в этот раз, едва завидев профессора Догшельмауза, Агатадаманта бросилась бежать прочь. Бежать со всех ног. Понимая бессмысленность своей попытки, пожилой человек тем не менее бросился за ней вдогонку. Его хватило бы очень не на долго - он не занимался спортом даже в студенческие годы, а многолетнее потребление кофе сделало своё сердечное дело. Но долго бежать и не пришлось - едва завернув вслед за зелёной юбочкой за угол дома, профессор Догшельмауз увидел её уже лежащей на асфальте. Стремясь убежать от чёрного человека, Агатадаманта забыла правило всех хороших детей - не перебегать дорогу на красный свет.

Профессор Догшельмауз так и не решился сообщить Устройству-М-3, что Агатадаманты больше нет. Он прошёл в его комнату и, протирая очки, сказал камере то же самое, что говорил все эти дни - обнаружить девочку пока не удалось. Затем поинтересовался, не нужно ли что-нибудь ещё и, выслушав отрицательный ответ, удалился. Вроде пронесло. Быть может, рассуждал профессор Догшельмауз, так удастся протянуть ещё неделю, а там... Да мало ли, забудет о своей Агатадаманте. В конце концов, не сошёлся же свет клином на ней. Девочка никак не была связана с научной теорией и практикой, поэтому профессор нашёл подобный выход из ситуации вполне пригодным. У него даже немного поднялось настроение.

Профессор Догшельмауз не знал, что вот уже пять дней Устройство-М-3, часть которого некогда была Райском Ондоклесом, только тем и занимается, что прокручивает запись цифровой камеры, прикреплённой около последнего в жизни Агатадаманты светофора. Вот она бежит на красный свет, вот чёрный форд пытается затормозить, вот происходит удар, вот Агатадаманта подскакивает, переворачивается несколько раз в воздухе и падает на мостовую. Бегут люди - но это уже неинтересно. Эту запись Устройство-М-3 выудило из информационного хранилища городской автоинспекции. Известие о смерти Агатадаманты оно раздобыло таким же хакерским методом на пару часов раньше профессора Догшельмауза. Его мало заботило, что тот всё утаивает от него. Знало оно и то, что Агатадаманта погибла, убегая от профессора Догшельмауза. Но оно не винило его, потому что знало, что подлинным виновником смерти Агатадаманты было оно само.

Профессор Догшельмауз снова сидит один. Но только не в рабочем кабинете, поскольку его больше нет, а у себя дома. Спальня переделана в кабинет - всюду, где только можно, разложены чертежи, графики, таблицы и прочая документация. Профессор Догшельмауз ищет ошибку. Он хочет сделать Устройство-М-4 безукоризненным. В произошедшем же он себя не винит. Не винит он и Мозг-3, некогда бывший Райском Ондоклесом. Он вообще никого не винит. Для него всё случившееся есть естественное следствие поисков в науке. В науке всегда так - ничего сразу не получается, и за всё надо платить. То, что Мозг-3, некогда бывший Райском Ондоклесом, через телефонную сеть устроил короткое замыкание в одном из коммутаторов гидроэлектростанции, что повлекло за собой её взрыв вместе с плотиной, который и позволил накопившейся воде хлынуть вниз и стереть с лица земли почти треть города вместе с исследовательским институтом, где находилось Устройство-М - об этом догадывается только он. И никто больше. Однако, профессор Догшельмауз был в полном смысле слова маньяком науки и ничего иного, как уже говорилось, для него не существовало. Поэтому от этого без преувеличения гениального ума и ускользнуло, что Мозг-3, в отличие от Мозга-1 и Мозга-2, ставил себе целью покончить не сколько с собой, сколько с проектом Устройство-М вообще.

Профессор Догшельмауз спасся только потому, что задержался в министерстве финансов - ему хотели урезать субсидии. Теперь-то точно урежут, если вообще что-либо дадут. Но ничего, начинать с нуля ему не привыкать. Он ещё поборется. Профессора Догшельмауза больше волновало, хватит ли у него времени, отпущенного ему Всевышним (хотя сам он был, конечно, отпетым атеистом), чтобы завершить Устройство-М-4. Он всё же надеялся, что хватит.

Профессор Догшельмауз встаёт с табуреточки, и пухлая папка бумаг падает с его колен. В ней содержатся многочисленные листы бумаги, на которых то написаны от руки, то напечатаны на допотопных печатных машинках, то распечатаны на лазерных принтерах последних моделей доводы и контрдоводы касательно проблемы, стоит или не стоит удалять (нейтрализовать) у задействованного в Устройстве-М человеческого мозга определённые части. Устройство-М - устройство всё-таки электронное, поэтому наличие ненужных элементов здесь чревато лишними энергетическими затратами, снижением степени надёжности, уменьшением КПД и т. д. Ненужные элементы - это, во-первых, мозжечок и продолговатый мозг - части, отвечающие за вегетативные рефлексы, т. е. за то, что у человека бьётся сердце, сокращается кишечник, удерживается равновесие в пространстве и т. д. и т. п. Действительно, если у Устройства-М нет сердца, кишечника, ему незачем ходить и т. д., то почему бы просто не удалить лишние ткани? Во-вторых, это определённые ядра таламуса - центральной части промежуточного мозга. Кроме задних и срединных ядер - они отвечают за зрение и слух соответственно - остальные Устройству-М не нужны: ему незачем обонять, ощущать вкус, и для него просто не существует такого понятия, как общая чувствительность. (Справедливости ради - ПОКА незачем, потому что заглядывающие далеко вперёд разработки рассматривают создание электронных органов обоняния, осязания и вкуса, но на данном этапе исследований они принадлежат всё-таки к области фантастики.) Ненужные ядра можно довольно легко разрушить микроэлектродами - современная медицинская технология позволяет проводить столь высокоточные операции.

В папке всё чиркано-перечиркано, поля всех листочков испещрены пометками, ко многим из них подклеены всякие дополнения и уточнения. При монтировании Устройства-М-3, собственно, все мероприятия по удалению и нейтрализации ненужных частей мозга и были осуществлены. Профессор Догшельмауз, однако, думает сейчас о том, чего в этой папке нет. Он знает, что для образцового функционирования Устройства-М всё это не так уж и принципиально: история с Агатадамантой раскрыла ему глаза на одно очень важное обстоятельство. Лишь одна фраза слетает с его губ:
- Вот с лоботомии-то мы и начнём.