Подозрения в том, что что-то неладно в происходящем, у Лодкова появились после третьей встречи с этой мамашей. Она вновь, заметив его, остановилась, обошла коляску и стала что-то поправлять у ребёнка, сильно нагнувшись: хочешь - не хочешь, а в попку её взгляд да вперишь - и, надо признать, она (попка, в смысле) стоила уделённого ей внимания. У Лодкова мелькнула мысль, что подобные гимнастические упражнения в общем-то и не к чему, что можно наклониться лишь чуть-чуть (на это, впрочем, стоит возразить, что в подобной ситуации при небольшом наклоне человеку приходится работать распрямлёнными руками, что не очень удобно - но в тоже время нельзя не признать, что женщины действительно никогда не забывают, что на них могут смотреть) прежде чем он сообразил, что всё это он видит не в первый раз.

Лодков всё также срезал по протоптанной на газоне тропинке угол между Старокарской и Прянской улицами, а молодая мамаша снова появилась слева по Прянской, со стороны проспекта Козырева. Происходи эти встречи в одно и то же время - ничего удивительного в этом не было бы. Было бы забавным. А может и нет, может, эти "мать и дитя" (а в том, что их связывали именно такие родственные отношения, у Лодкова сомнений не было) стали бы его раздражать, как это иногда бывает, когда сталкиваешься в одно и то же время с одним и тем же человеком - например, когда идёшь на работу, к метро или на автостоянку. Вроде бы и нет ничего в этом - ну встречаешь и встречаешь, но нет, этот незнакомец (или незнакомка - при условии, что она вызывает антипатию, естественно) на определённой стадии уже воспринимается как какой-то досаждающий соглядатай, чужак, вторгающийся в твою личную жизнь: он уже что-то о тебе знает - твоё расписание, маршрут, даже материальное положение примерно оценил - и наверняка думает что-то вроде "Ага, опять этот идёт, какой-то он кислый сегодня. Где он, интересно работает? Что у нас там в той стороне...". Однако в первый раз Лодков увидел девушку (точнее, обратил на неё внимание - поручиться в том, что раньше она не появлялась, он не мог) в среду в десять утра, затем - в четверг в начале первого, и вот сегодня, в понедельник, в одиннадцать, тоже утром. В пятницу и в выходные он здесь не проходил.

Есть в науке - в физике, в основном - законы, которые были выведены и сформулированы на основе опыта, а затем уж и подтверждены теоретически. Какой-нибудь исследователь однажды заметил - возможно, даже нечаянно - что при таких-то и таких-то условиях происходит то-то и то-то. Было ли это случайностью? Или, если уж говорить о такой точной науке, как физика, находятся ли полученные данные в строгой зависимости от определённых зарегистрированных условий - что бы под последними ни понималось? Исследователь этот добросовестно повторяет опыт и видит, что результаты остались неизменны. Он повторяет ещё и ещё раз. Ага. Это не случайность, но закономерность. Закон "Такого-то" (то есть имени этого самого исследователя - просто гимн, или монумент, поскольку остаётся на века, самолюбию учёного). Затем уж начинается теоретическое обоснование - но это уже совершенно другое, это уже расследование, копание в причинах. По большому счёту, радости открытия здесь уже вряд ли стоит ожидать. Само открытие произошло тогда, когда случайность обернулась закономерностью, когда подозрения, догадки превратились в уверенность - пускай даже и не основанную на теоретических выкладках.

Лодков физиком, и вообще учёным не был, да и особой тяги к исследованиям, сопряжённым с какой-то активной деятельностью, у него не было. Радости от своего открытия он тоже не испытывал, но интерес к этим встречам у него не мог не появиться ("Странно это всё"), и он решил ставить эксперименты, условием которых было бы его появление на данном месте, а результатом должно было стать появление девицы с коляской. Может, предыдущее действительно было лишь совпадением, всё-таки они постоянно (если так можно сказать о трёх случаях) встречались в первой половине дня. Стало быть, необходимо появиться на этом перекрёстке как-нибудь в середине дня или ближе к вечеру - чего у Лодкова раньше никогда не получалось.

Его не заинтересовала девушка. Пожалуй, она была привлекательна, насколько привлекательна любая девушка с правильной фигурой в начале своей "зрелой юности" - других же достоинств у неё, на взгляд Лодкова, не было. Голова как будто маловата, лицо, насколько удалось его разглядеть, довольно простоватое. Да ещё ребёнок. Ребёнок, кстати, Лодкову показался немного великоватым для коляски ещё в прошлый раз - вполне мог бы ходить и сам, и сейчас его наблюдения подтвердились, хотя возраста мальчика он определить не мог - лица его тоже рассмотреть было нельзя. В общем, Лодков заинтересовался девушкой не как особой противоположного пола, но как составляющей этой странной ситуации. Хотя, наверняка он немного лукавил перед самим собой: какого мужчину не взволнует - ну, в той или иной степени - интерес женщины к своей особе. А эта мамаша определённо хотела привлечь его внимание, что нельзя было не заметить - вся эта стрельба глазками, ненужная суетливость и даже шумливость, демонстрация своих достоинств. Но всё это, естественно, насторожить не могло (и правда, что здесь такого), тут другое было: откуда она знала, когда он появится на этом перекрёстке. Точнее, не "откуда" - Лодкову пока и в голову не пришла мысль о какой-то слежке - а "знала ли" она. Кстати говоря, другого пути у Лодкова и не было: обходить перекрёсток справа было просто не удобно из-за ремонта дороги - что, как известно, у нас процесс чрезвычайно долгий; все же другие маршруты означали лишь потерю времени (попробуйте посрезать по старым дворам). Ну и, если рассуждать далее, почему она караулила его именно на этом месте: у него были и другие наработанные маршруты, по другим делам да надобностям, где она могла встречать его с тем же успехом - может, так ей было удобнее? Лодков даже усмехнулся последней мысли.

Наверное, что-то о Лодкове да надо рассказать. Сразу же заметим, что вопрос о его работе (ох уж этот вопросик: "А где ты работаешь?" - заданный осторожненько так: а вдруг "он получает больше меня" или просто "он получает много") так и останется открытым, и узнать, куда же он ходил, нам так и не доведётся. Да и неважно это совсем, на самой истории это не скажется никак. Значит, Лодкову было немного за двадцать пять, роста среднего, волосы чёрные, немного вьющиеся, как это обычно и бывает, глаза карие. Девушки - а женщины постарше тем более - вероятно, находили его привлекательным, да и вообще, всем своим обликом у людей он вызывал доверие. Насчёт того, что незнакомые могли пооткровенничать с ним, мы не вполне уверены, но, работай он продавцом ("Ага, значит, продавцом он не работает, значит, попался с работой-то!" - "Ну, не работает. И не надо, кстати, переиначивать «Лодкова» в «Лоткова»!"), он как минимум не отбивал бы у людей желание купить - а есть ведь такие продавцы: одни слишком отталкивающие - необязательно своим внешним видом - а другие чересчур уж переигрывающие с угодливостью.

Пожалуй, рассудительным Лодков был немного сверх той меры, когда это качество считается положительным - но до откровенной патологии дело у него всё-таки не доходило. Просто он слишком скрупулёзно просчитывал ходы, обдумывал ответы и т. д. и т. п. - в общем, импульсивность была ему несвойственна, хотя нельзя сказать, что незнакома совсем. Кроме того, там, где другой бы прошёл мимо, Лодков запросто мог найти нечто, над чем мог бы поразмышлять - и в размышлениях этих мог уйти слишком далеко (всё это, как нам думается, должно было стать понятным из вышеизложенного). Однако именно благодаря этой черте он и решился "заняться" той девушкой в таком полудетективном смысле. Казалось бы, чего проще - подойди к ней да спроси, коли тебя так волнуют эти "совпадения". Но нет, Лодкову надо было во всём убедиться наверняка. Он отнюдь не боялся попасть в смешное положение, начав задавать странные вопросы, но, словно конструктор ракет, должен был быть уверен в обоснованности своих догадок. Вот и всё, что мы можем полезного сообщить о главном герое.

В "аномальной зоне", как Лодков раз назвал про себя перекрёсток, он появился прямо в тот же вечер. Он ехал в автобусе, рассеянно смотря в окошко. Мысли вяло сменяли одна другую, словно приносимые и уносимые прибоем, не оставляя после себя никакого следа - Лодков мог бы что-нибудь изобрести, осмыслить или сделать какие-то важные выводы, но все идеи, лишь только появившись, сразу же "утекали". Ему почему-то нравилось такое отуплённое состояние, возникавшее обычно после напряжённого дня, когда мозг словно самоконсервировался и отрешался от всех проблем, превращаясь в некий "шлюз": подержит в себе, и выпустит. В этом был своего рода кайф. Лодков даже забыл о своём намерении проверить перекрёсток вечером, и вообще о самой девушке. Но вот его внимание лениво зацепилось за дребезжащий голос:
-...Отгонял я эту тварь - голубя, самца, судя по всему. Отпрыгивает немного, вот и вся реакция. Пожрать, наглый, вымогал... - поделился с кем-то переживанием старик с длинной седой бородой: в джинсовой куртке и в дешёвых, чуть ли не детских тёмных очках он выглядел совершенно нелепо. "Так ведь и люди также, - мысленно вступил в разговор Лодков, - если уж что им приспичит, то попробуй отделайся от них". Что-то при этом шевельнулось у него в голове, какое-то воспоминание - и тут же пропало.
- Проезд оплачиваем, оплачиваем проезд. - Невероятных размеров кондукторша протискивалась между пассажирами, - Позвольте пройти. - Пассажиры, как могли, прижимались к сиденьям, давая ей проход, некоторые воротили носы от запаха её пота. "Чем они думали, когда нанимали её? Это ведь не корабль... Такая туша бегает туда-сюда в переполненном автобусе... Ввели бы предельные размеры для кондукторов... По сумме трёх измерений..."
-...Нет, ну как она одета, ты видишь? К чему эти красные туфли? Красные! А ноги, ноги-то - такие же просто показывать стыдно! - возмущалась о ком-то женщина с ревностью, свойственной многим представительницам прекрасного пола, находящимся в опасной близости от старости. Лодков с живостью продолжил свои размышления: "Да, и вообще, в глобальном смысле... Что, если учредить какой-нибудь комитет, комиссию... Что-нибудь вроде Комиссии по Контролю за Одеждой и Внешним Видом Женщин... сокращённо КК... предлоги и союзы не учитываются... ККОВВЖ! Кэкэовэвэжешники наводят террор на улицах города... Женщины трепещут... Тоже ввести стандарты всякие... Например, предельные размеры задницы, которую можно облачать в обтяжку... Беременным запретить показываться в общественных местах... Задница... В обтяжку..." - и тут Лодков всё вспомнил. Он огляделся: если выйти через две остановки, немного - минут десять - пройти пешком, то окажешься прямо на перекрёстке Старокарской и Прянской улиц. Дремоту как рукой сняло, даже пробила нервная дрожь - и это сразу же разозлило Лодкова. "Да что это я! Как будто на криминал какой иду... Всего-то пройтись да посмотреть."

Злость, впрочем, сразу же прошла, но своё "доброе дело" она сделала: он уже шёл, словно на намеченную заранее деловую встречу, для которой уже продумал и вопросы, и требования, и своё поведение. "Спокойствие, только спокойствие..." - звучал у него в голове голос Ливанова-Карлсона. На перекрёстке девушки не оказалось. Его даже охватило разочарование. "И всё, что ли?"

"Значит, всё это были совпадения. Глупые совпадения." Лодков развернулся и пошёл обратно, к дому. Но его бесёнок не дремал. "Стоп. Есть ещё один момент. Я встречал её тогда, когда шёл из дому. Из дому. Что, следит за моим домом? Или за каким-то участком, который я прохожу по пути? Но это же бред, бред..." Однако ко времени, когда Лодков подошёл к своему дому, этот бред уже полностью им овладел. Он зашёл в подъезд и постоял немного на лестничной площадке, даже не поднявшись до своего этажа. У него мелькнула мысль, что для чистоты эксперимента следовало бы войти в квартиру, но на это у него как-то не хватило смелости - "Да, именно так". Хотя ничего до сих пор и не произошло - "И не могло произойти! Что, что может произойти?!" - но его уже не покидало какое-то щемящее тревожное ощущение, даже тошнота подкатила к горлу. Да и, в конце концов, объясняться с домашними тоже не хотелось. Что им-то наплести? Наконец, он вышел и медленно побрёл к треклятому перекрёстку. Шёл практически на автомате, чуть ли не по-старчески ссутулясь и не отрывая глаз от асфальта, и только на месте распрямился и огляделся по сторонам ("Отважился," - мелькнуло у него). Девушка катила коляску метрах в пяти от него. Вид у неё был, пожалуй, даже несколько виноватый. Она бросала на Лодкова смущённые взгляды, нараспев приговаривая мальчику в коляске: "Саша, Саша, сейчас домо-о-ой придём... Дома ба-а-абушка ждёт..." Лодков же, увидев её, как-то сразу же успокоился. Он посмотрел на неё без всякого выражения. Ноги сами пронесли мимо неё - ему не хотелось ни останавливаться, ни выяснять что либо. Сразу же захотелось спать. Пройдя немного, он, тем не менее, остановился и обернулся. Девушка, повернув голову, смотрела на него уже с испугом. "Послушайте..." - начал было он, но та как будто испугалась ещё больше и, ускорив шаг, быстро пошла по Прянской. Обернулась и, увидев, что Лодков смотрит ей вслед, сорвалась на бег. Лодков махнул рукой, развернулся и во второй раз с того же самого места направился домой. Шёл уже одиннадцатый час.

Лодков проснулся мгновенно - только открыл глаза, и сразу понял, что реальность переменилась. Сон, в котором он только что жил, всё ещё стоял у него перед глазами - как если бы короткометражка превратилась в фотографию, сохранив при этом весь сюжет, все действия, всю смену красок. Он летел то ли на живом драконе - с огромной широкой тушей и гигантскими крыльями, совсем не похожем на змеевидных тварей назгулов из "Властелина Колец" - то ли это был какой-то монстр из пластика и металла, выросшая до невероятных размеров жуткая игрушка. Он кого-то преследовал, но насколько при этом управлял чудовищем, не мог сказать даже во сне. Одновременно Лодков наблюдал за своим полётом со стороны, и в этом случае он знал, что смотрит как бы изнутри видеокамеры - и он скорее и был этой камерой, нежели её оператором. Где она находилась, т. е. что несло её - ему тоже было неизвестно, но дракона из виду она не упускала. Ещё эта "умная камера" комментировала происходящее - чужим бесстрастным голосом, а иногда даже пускала титры внизу картинки, но содержание этих комментариев Лодков не запомнил.

В какой-то момент полёта дракон радостно - Лодков был в этом уверен, он даже почувствовал эту радость - остановился, а затем резко устремился вниз. И Лодков-возница, и Лодков-камера, оба поняли, что чудовище помчалось за самкой, она даже мелькнула где-то внизу, среди облаков. (Однако даже такое свидетельство не разрешило сомнений о природе твари - во сне ведь и механизмы обладают сексуальными желаниями.) Также было ясно, что самочка не была изначальным объектом преследования, чудовище явно отвлеклось на неё. Дальше последовала купюра - эдакая сновиденческая редакция, или даже цензура. Последние кадры перед ней демонстрировали Лодкова с невероятно расширенными круглыми глазами - прямо как у мышонка Джерри, когда он увидел летающего на метле кота Тома в серии про ведьму, или как у Барта и Лизы Симпсонов, когда Мардж кричала во время соития с Гомером (все эти параллели с мультфильмами настоящий, то есть третий Лодков провёл именно во сне) - а камера как-то смущённо произнесла: "Здесь мы ненадолго прервёмся", продублировав это сообщение строкой. Лишь только полёт был снова продолжен, как сон прервался. Кого он преследовал, так и осталось неразрешённым.

Как трактовать этот сон, Лодков не знал. В нём не было ничего, что хоть как-то можно было связать с реальностью, если не считать, конечно же, полового влечения - но оно было не его, а дракона, с которым Лодков не отождествлял себя точно. Быть может, с помощью фрейдизма и удалось бы как-нибудь вывернуться, но для этого у него не хватало знаний ("И хорошо," - ответил сам себе на эту мысль Лодков). Он встал с кровати, подошёл к раззанавешенному окну и стал внимательно осматривать улицу. Никого не было. Проделал он это механически, и только потом вспомнил, зачем он проверял, не торчит ли кто внизу: "Ну конечно, мифические агенты этой бабёнки".

Однако под "агентами" он даже не понимал каких-то людей - просто надо же было как-то рационально объяснить, откуда "эта бабёнка" знала о его походах. И только тут до него дошло ("Надо же так было стормозить..."), что у подъезда прятаться-то этим "агентам" было негде. Фасад лодковского дома выходил на узкую улочку, за которой сразу же следовал высокий и крутой спуск к небольшому парку. С точки зрения жителей дома такое расположение было просто идеальным, но если вам нужно тайно следить за выходящими из подъездов, то худшее и представить сложно. "Стало быть, пасут какой-то участок... Может, сидит какая-нибудь старушонка, в окно смотрит, да названивает ей... Хотя, могут и из моего же дома наблюдать..." Лодков посмотрел на часы: шесть ноль пять. "Может, выйти сейчас? Появится она в это время?" - подумал он, всё ещё видя себя летящим на драконе среди облаков. "Хорошо, что она пока ещё в мои сны не прокралась. Пока? Как долго ты думаешь это затягивать? Пора всё-таки тряхануть эту сучку."

Однако вышел Лодков из дома только через час: на этот раз на сборы ему потребовалось уйма времени, чтобы не разбудить жену и ребёнка - приходилось всё делать осторожно, а потому медленно. Делами - или, иными словами, работой, а ещё точнее, деланием денег - он решил сегодня не заниматься. То есть не то что принял такое решение, а просто не вспомнил о своих обязанностях семьянина и гражданина. Сохрани Лодков своё обычное здравомыслие, он бы с ужасом увидел, что он буквально за несколько часов превратился в полного параноика - а он действительно не отдавал себе отчёта в том, что эта мания преследования овладела им всецело. Да, конечно, в какие-то временные промежутки мания эта исчезала - но исчезала лишь из его "поля зрения", своё же влияние она при этом сохраняла. Но блаженство сумасшедших и заключается в неведении собственного безумия - хотя, по правде говоря, мы не уверены, что эта неосознанность является блаженством для самих поражённых психическим недугом (повторяем для невнимательных: мы называем блаженством не само сумасшествие, а лишь незнание о нём). Непосредственно это "преследование" мамаши угрозы не несло, и сам Лодков на этот счёт ничего не надумывал - он ни в коем случае не ожидал какого-то развития этих встреч. Но страх у него всё-таки был, хотя он ни в коем случае не смог бы объяснить, чего и кого он боялся. Быть может, и говорить-то о мании преследования было бы уже неправильно - страх шёл изнутри, а не извне.

Сами мы осмелимся предположить, что подспудно Лодков всегда боялся чего-то такого, что может перевернуть размеренность и неторопливость его жизни. И эта мамаша оказалась песчинкой, попавшей в налаженный механизм его хозяйственно-семейной деятельности. Ему бы перемолоть её, или остановиться да вычистить, но он ударился в тихую панику. Всякие бытовые, финансовые трудности Лодков преодолевал без особого труда, воспринимая их как само собой разумеющееся. Когда же он столкнулся с чем-то выходящим - пускай даже немного - за привычные рамки "внешних воздействий", это выбило его из колеи. Быть может, специалисты дадут точную оценку произошедшего в Лодкове переворота - изучат его детство, которое нам неведомо, проанализируют все тесты психологического обследования, хранящиеся в архивах военкоматов, и т. д. и т. п. Мы же ограничимся этим предположением, которое может показаться слишком уж банальным, но, как говорится, каков поп, таков и приход - а Лодков был скорее банален, нежели оригинален.

Итак, Лодков шёл по улице - шёл неизвестно куда. Но не на "встречу" - это было выше его сил. Его мозг снова впал в оцепенение, но на этот раз болезненное, на этот раз бред действительно оборачивался для него реальностью. Проходя по Ильскому переулку, он заметил двух собак - бездомных продуктов генетических экспериментов бездумной природы. Псы сидели напротив друг друга на расстоянии метров шести и, не отрываясь, таращились один на другого. В их глазах не было злости, или какого-то вызова, вообще никакого выражения - как будто пуговицы блестели на солнце. "Это какой-то знак," - с ужасом подумал Лодков, до этого никогда не усматривавший в событиях предвозвестий судьбы - или чего там ещё. Он торопливо свернул во двор, чуть ли не пробежался по нему и вышел на какую-то улицу, названия которой не знал, хотя и ходил по ней довольно часто. Откуда-то сверху вдруг зазвучала музыка - жёсткий hard core, хотя и отдававший попсовостью, что-то от Nirvana, быть может. Но её сразу же выключили. "Испугались, что я её услышал," - невесть почему подумал с уверенностью Лодков. Хотя это "невесть почему" и не к месту, пожалуй - человек с ума сходит, вот и всё "почему". Другое дело, что на этот раз он не воспринял это как ещё один знак, подаваемый "свыше" (в прямом и переносном смысле), и это лишний раз характеризует его состояние: испугавшись чего-то нового, он тут же забывал свой предыдущий страх, т. е. мания его была непоследовательна, "неламинарна", если здесь уместен исковерканный термин из газодинамики. Обеспокоил его и автобус, остановившийся метров за сто от положенной остановки - как раз напротив Лодкова, на другой стороне улицы.

Так и шарахался Лодков на протяжении почти целого часа. Он уже и не мог с точностью сказать, в каком районе находится - но вполне могло быть и так, что и недалеко от своих родных мест. Он зашёл на территорию детского сада - типового двухэтажного здания, обнесённого невысоким заборчиком. Страх, болезнь его, уже начали затухать: то ли "топлива" для них было всё-таки мало, то ли заканчивалось влияние утренних часов... У Лодкова стали появляться трезвые мысли: "Как будто с ума сошёл... Наваждение какое-то..." Ещё немного, и всё встанет на свои места. Вот только устал он немного.

Тут из-за угла выбежала стайка детей - мальчиков и девочек лет пяти-шести. Было их, пожалуй, около двадцати - наверное, вся группа детского сада. У всех у них в руках были палки - толстые ветки от деревьев, перекладины от шведской стенки, ещё что-то, а один крепыш сжимал обрезок тонкой водопроводной трубы - и, судя по всему, он и предводительствовал "шайкой". Они остановились, огляделись, и, завидев Лодкова, с воплями бросились к нему:
- Вот он, вот он!
- Ага, бей его!
- Бей Телминатола!
- Дура, Терминатор хороший!
- Маньяк, маньяк - вот он!
- Заходи справа! Ура!
- Ула-а-а!

Лодков с изумлением смотрел на приближение маленьких головорезов: они как будто и не играли, а взаправду считали его врагом. Первый же удар оказался весьма ощутимым: карапуз в оранжевых штанишках с размаху треснул Лодкова палкой сбоку по коленке.
- Да вы что... - начал было он, но на его ногах повисли сразу же два мальчика и девочка, последняя вцепилась зубами в ногу. Даже сквозь брюки укус оказался очень сильным, боль была адской - просто не верилось, что ребёнок в состоянии так стиснуть зубы.
- А ну, быстро назад! - заорал Лодков, на которого уже градом сыпались удары. На его счастье тот крепыш с трубой был довольно неповоротливым, и удары наносил практически безболезненные, да и до головы дети не доставали. Лодков понял, что дело нешуточное, и дёрнулся изо всех сил. Пара малышей отлетели в стороны, но и он сам споткнулся о какого-то пацанёнка, которого, в свою очередь, в сутолоке завалили свои же друзья. Наверное, Лодкову удалось бы подняться, не окажись дети таким резвыми:
- Заваливай, заваливай! - дружно орали они. И это им удалось. "Да что же это..." - мелькнуло в голове у Лодкова. Дети били его изо всех сил, стоя вокруг него плотным кольцом, так что друг от друга им тоже доставалось. Толстенький мальчик орудовал своей трубой у ног жертвы, затем, смекнув, перебежал к голове, оттолкнув двух мальчиков.
- Вот тебе, маньяк, получай! Получай! - Он лупил с азартом, но без всякой злости. - Ладно, всё, маньяк мёртв! - деловито подытожил он. Лодков и вправду затих: видимо, несколько ударов пришлись ему по виску. - Можно поиграть во что-нибудь другое.
- А мы скажем Илине Владимиловне, что убили маньяка? - осведомилась писклявым голоском одна из девочек.
- А это кто? Старая или молодая? Я ведь ещё не запомнил их...
- Да старая, старая! Ну её! Слусай, Саса, а ты видел нас корабль? - просвистел тот самый мальчик в оранжевых штанишках. Было видно, что он очень хотел заслужить расположения толстяка.
- Не-е-ет, не ви-и-идел. - Протянул тот. - Где? Побежали!
- Побежали, побежали! - подхватила вся компания. Через минуту они скрылись за зданием.

Труп Лодкова увезли только через два часа. Воспитательницы очень боялись, что милиция, скорая помощь и всё такое травмируют детей, и родители поднимут скандал, и поэтому, невзирая на все протесты, загнали детишек в здание и больше часа пели с ними песни про зверушек, дружбу и маму.