Ко времени описываемых событий *** растерял, как он сам полагал, все ангелические способности. И хотя каким-то нутром своим он всё же осознавал, что это невозможно, или, по крайней мере, невозможно уж совсем без остатка потерять все способности и таланты ангела, но, тем не менее, *** пребывал именно в таком убеждении. Скажем больше, такая мысль его грела и даже утешала. Ангелом ему быть ужасно не хотелось. Почему не хотелось, он так и не смог до конца сформулировать - да, признаться, и не пытался. Иногда ему казалось, что в ангелическом обличии существовать гораздо легче, нежели в человеческом, а иногда - наоборот: сложнее быть всё-таки ангелом, чем человеком. Ни то, ни другое убеждение, разумеется, вовсе не означали, что к человеку *** относится хорошо. Ангелом ему, как мы уже сказали, быть не хотелось, но вот человеком, каковым он себя почему-то сейчас и называл, быть ему было противно. Очень может быть, что именно это-то отвращение и притягивало его.

Тем не менее, *** обманывал себя - он был ангелом, и только ангелом. Человеческого в нём не было ничего. Бывали, впрочем, минуты, когда он осознавал всё-таки и это. И хотя от накатывавшей в такие минуты тоски и даже какого-то отчаяния ему становилось в общем-то легче, но, тем не менее, *** терзался, и терзался ужасно. Его метало из одной крайности в другую, он разрывался на части между ангелом и человеком, мешавшими ему в равной степени - этим, собственно, *** только и жил. Ведь и ангел, и человек - они оба живут. Снова берём на себя смелость предположить, что именно эта жизнь и вызывала у *** отвращение. Жизнь не как биологическая привычка обмена веществ (коим, между прочим, ангелы и не запятнаны), а жизнь как причастность к бытию. Сам же *** старался не думать об этом.

Да, мы согласны, что портрет *** получился не очень вдохновенным. Но вы поймите одну простую вещь: если вам не надо думать о том, как обеспечить своё существование, как не помереть с голоду, как вовремя оплатить все счета, как хорошо и с толком провести свободное время, как, в конце концов, опорожнить семенники, и проч., и проч., а голова у вас вовсе не пустая, и кроме того душевная структура не позволяет вам окунуться в нечистоты прелестей человеческой жизни, то такие настроения или подобные им имеют полное право поселяться в вашей голове. Не будем, однако, отрицать и того, что *** был всё-таки уникумом среди всей ангельской братии.

Ко всем его бедам, которые, конечно, были бедами только в его сознании, а не иначе, добавилась ещё одна крупная, как он полагал, неприятность. А именно: его произвели в ангелы-хранители. Ни с того, ни с сего. Произошло это, надо заметить, как-то даже буднично и вовсе безынтересно. Во время своего последнего посещения Небес (зачем именно *** оказался в тот раз на Небе, он толком и сказать не мог - до этого ему казалось, что он не был там уже вечность, и что он не испытывал ни желания, ни тем более нужды снова оказаться там) Габриэль, с которым у *** были более или менее хорошие отношения, сказал мимоходом, что ему следует показаться "Главному". *** хотел было сразу же улизнуть, но потом подумал, что рано или поздно ему всё равно придётся показаться в Приёмной, а потому не стоит откладывать это дело - иначе оно, чего доброго, начнёт терзать его. Ангелы, какими бы они ни были, совестливый народ. И вот *** уже стоит перед Троном. Всевышний, или, как за глаза называли его ангелы, "Главный" (о чём Он, само собой, знал) протягивает ему нечто, что человек описал бы как перевязанный золотой ленточкой конверт, и сразу же каким-то рассеянным взмахом руки отпускает его. Кстати сказать, *** так до конца и не смог понять, как это Всевышнему удаётся так сделать, что говорящие с Ним воспринимают Его как фигуру, что они способны наделять его лицом, руками и проч., тогда как в действительности ничего этого у Него нет. Ну, да ладно: взяв конверт, не сказав ни слова (что само по себе было бы просто глупо), *** удалился. Скажем прямо - он сбежал. Сбежал, правда, с конвертом в обнимку, потому, быть может, побегом это и нельзя назвать.

Оказавшись на Земле, *** долго не хотел открывать конверт. Потом - всё из тех же соображений, которые подтолкнули его в Приёмную, дёрнул золотую ленту. Конверт, не успев до конца раскрыться, исчез без следа, но *** узнал, что именно вменяется ему теперь в обязанность. Сказать, что это его огорчило - мало. У *** началось даже какое-то подобие депрессии. Делать, однако, было нечего - порученную работу надо было выполнять. За отказ от неё, впрочем, не последовало бы никакого наказания и даже лишения положенных ангелу привилегий, но именно это и пугало *** больше всего. Тут можно в очередной раз гениально предположить, что читателю нашему уже порядком надоело разбираться в терзаниях не то ангела, не то человека, а потому нам следует обратить свои взоры на близкую нам Землю, и заодно узнать, во что впутался наш друг.

...Шёл уже второй час, как Андрей бродил по платформе со своим букетом. По-прежнему ни одна женщина не соглашалась принять его (букет) - а вместе с ним и сердце Андрея. Некоторые даже грозили вызвать милицию или пожаловаться мужу. Ни того, ни другого, впрочем, ни одна из них так и не сделала. Блаженная полуулыбка-полуухмылка блуждала на лице Андрея уже скорее как маска, по инерции, - первоначальной силы своей и какого-то наивного восторга она не имела совершенно. Неуспех "акции" - как он сам окрестил своё нынешнее занятие - на первых порах Андрей объяснял той естественной робостью, которую должны были испытывать женщины перед таким неотразимым мужчиной, как он. "Никуда вы от меня не денетесь", - думал он, - "рано или поздно будет по-моему". В своей мужской неотразимости и ценности как спутника жизни Андрей не сомневался, одно только лицо чего стоит: большое и грубое, лицо не какого-нибудь неженки или маменькиного сынка, а лицо настоящего мужчины, выдающее, правда, любовь своего владельца к спиртным напиткам, но и это обстоятельство, без всякого сомнения, также должно указывать на его мужественность. Выдававшейся же вперёд нижней челюсти, низкому сморщенному лбу и немного сплющенному носу, из-за которых, собственно, от него все и шарахались, Андрей не придавал никакого значения. Напротив, как мы уже сказали, он считал себя красивым.

Букет же был предметом особой гордости Андрея: четыре тюльпана (правда, они были немного увядшими и, кроме того, стебельки у всех были разной длины), одна веточка мимозы (в это-то время!), две ромашки с уже начавшими желтеть по краям листочками, три довольно свежих тигровых лилии, только у одной каким-то образом опала половина лепестков (сомневаемся, правда, что история облысения тигровой лилии захватывающа, как, например, сказки Шехерезады), и два каких-то пожухлых синеньких цветочка, в которых опытный и не лишённый сострадательности к природе взгляд опознал бы ирис. Разумеется, Андрей никогда бы не рассказал историю этого букета, но у нас-то нет никаких секретов от читателей: ирис был подобран на скамейке в ночном парке, тюльпаны и ромашки конфискованы у какой-то алкоголички, засохшая мимоза украдена из вазочки в привокзальном ларьке, а вот лилии - чего не знаем, того не знаем. В бедном ограниченном уме Андрея этот веник (будем называть вещи своими именами - за это-то нас, кстати, и не любят) превратился в сказочную икебану, которой увенчанный пышной сединой глава ЮНЕСКО присваивал титул "букета всех времён и народов". Потенциальные дамы сердца, однако, с мнением этого седовласого старца соглашаться упорно не хотели, и на цветочки не "клевали".

Не "клевали" они и на приведённую по этому поводу в порядок одежду Андрея: тёмно-серая кепка (всё-таки надо уточнить, что она прикрывала довольно обширную плешь, что же касается волос по её периметру, то они были соломенные, да, хоть бы и соломенные, даже слегка вьющиеся - когда-то у Андрея была пышная шевелюра), коричневый пиджак (далеко не новый, весь в зацепках, к тому же средняя пуговица была пришита от какого-то другого, неведомого нам предмета туалета), бежевая рубашка (также заношенная и застиранная до дыр на локтях - но ведь они надёжно прикрывались пиджаком), опять-таки тёмно-серые брюки (свалявшиеся уже до невозможности, все в катышках, но тем не менее без единой дырочки или потёртости) и, наконец, туфли, чёрные мужские туфли, некогда по причине выпуска более чем массовой партией бывшие модными, но нынче представляющие собой не очень радостную картину - окошечко ремонта обуви наверняка захлопнулось бы перед носом Андрея, вздумай он починить их "как следует". Короче говоря, как любил говаривать Ганс Христиан Андерсен, дело было сделано из рук вон плохо, но зато от чистого сердца: одежда Андрея была снята явно не с вешалок в модном бутике, но тому прилежанию, с которым он готовил её весь вчерашний вечер, могла бы позавидовать сама милая Золушка.

В общем, подытожим картину: в убогого вида одежде, с наинелепейшим букетом-веником, малопривлекательный с точки зрения внешности (мы употребили столь обтекаемое выражение потому, что, скажем по секрету, всякий писатель любит каждого своего героя, каким бы он не был) Андрей пытался найти себе спутницу жизни на платформе какой-то провинциальной станции.

Увидев эту картину, *** закатил глаза, хлопнул себя по лбу и издал немного театральный страдальческий стон. Набор этих жестов он как-то увидел по телевизору (случайно, разумеется, случайно), это его позабавило, и он решил разнообразить ими своё существование - примерно так же, как многие люди скрашивают свои разговоры всякими забавными цитатами из фильмов и прочими прибаутками. Дело, между тем, было далеко не шуточным. Оно и понятно, что на эту бредовую мысль - слоняться по перрону в поисках своей половины - подопечного *** натолкнул его предыдущий ангел-хранитель. *** был далеко не специалистом по части спасения заблудших душ, но даже он с каким-то тоскливым отчаянием понял, что его предшественник зарылся наглухо в деле Андрея, коли прибегнул к столь нелепому выходу ("Право, не Фрейда же он начитался..."). Среди ангелов мелкопакостничество абсолютно не было распространено, оно было просто противно их сути, поэтому создавшаяся ситуация свидетельствовала именно о тяжести случая, о его безысходности, но вовсе не о желании другого ангела как-то подгадить своему преемнику. "Да брось ты, право, ерундой заниматься..." - в сердцах буркнул (нет ли чего странного в этом словосочетании?) *** Андрею.

Андрей тут же остановился, как громом поражённый. До него дошло, какой дикостью он сейчас занимался. В одно мгновение, выражаясь языком специалистов, его мания величия вытеснилась комплексом неполноценности - нормальным состоянием нашего героя, с прискорбием вынуждены сообщить вам. До него дошло, как долго он топтался среди людей, как много людей его видели. Его могли узнать. Опознать. Его могли просто запомнить. А потом вспомнить. Припомнить. Описать. Сопоставить. И - задержать. Ужас обуял Андрея, паника завладела им целиком - так, что будь она хоть на йоту больше, Андрей непременно обоссался бы, ибо трусом он был ужасным. Андрей бросил свой букет - прямо на платформе, среди как-то вдруг навалившего со всех сторон народа - и, дико озираясь, бросился бежать. Наталкиваясь на людей, спотыкаясь о сумки, цепляясь за тележки, сбивая с ног детей, разлучая семейные и любовные пары, пиная четвероногих друзей человека. "Куда, ну куда ты несёшься", - простонал ***. Андрей снова послушно остановился. Взял себя в руки, выразив это тем, что засунул эти самые руки в карманы брюк. Огляделся по сторонам: некоторые, конечно, таращились на него не без недоумения, другие - не без усмешки, третьи - не без опаски, но в целом положение дел было довольно милым. Всё-таки для железнодорожной станции бегущий сломя голову человек - явление привычное и заурядное. Окончательно его (положение дел) спасла неслышно подкатившаяся к перрону электричка. Вместе со всеми Андрей вошёл или, правильнее сказать, юркнул в вагон. Сел на первую же скамейку от тамбура. У окошка, как обычно. Задумался о том, что же с ним такое только что произошло? С чего это ему взбрело в голову жениться, да ещё таким нелепым образом? Как это он возомнил себя "единственным и неповторимым"? Почему он оказался на этой неведомой ему станции, о существовании которой он даже не подозревал? Ответов на эти и другие вопросы Андрей никак не мог найти, и немудрено: виновник всех его сегодняшних бед в данный момент старался на другом полушарии Земли отговорить маленькую девочку выезжать на своём трёхколёсном велосипеде на оживлённую автостраду. Что ж, пожелаем ему удачи и забудем о нём.

В этой своей безнадёжной задумчивости Андрей посмотрел за окно электрички и, минуту спустя перефокусировав взгляд, заметил, что на стекле вытанцовывает комар. Комар как комар - брюшко разбухшее и красное. Не долго думая, Андрей придавил его пальцем. Кровь и какая-то жёлто-зелёная слизь размазались по стеклу. "Что, отпился кровушки?" - спросил Андрей у мёртвого. "Тебя тоже когда-нибудь прихлопнут", - не выдержал и ляпнул вдруг ***. Андрей вздрогнул. С ненавистью взглянув на раздавленного комара, перебежал на другую скамейку. Но и там не смог долго сидеть, снова сменил скамейку. Потом вообще перебежал в другой вагон. Оттуда опять убежал - в следующий вагон. На остановке хотел выйти, но не смог, лишь перебежал в другой вагон, - в котором уже был. Сел - опять побежал. Так он и бегал по всей электричке, пока она не вошла в тупик на какой-то далёкой конечной станции. Долго, ничего не понимая, сидел в опустевшем вагоне. Потом делавший осмотр машинист прогнал его. Только тогда Андрей и пришёл в себя: "Господи, где я?" - окруживший ландшафт был ему совершенно незнаком. Господом *** не был, потому промолчал.

Дома Андрей оказался лишь далеко за полночь.

Через неделю. Железнодорожный вокзал. Очевидно, стоит заметить, что по складу характера и т. н. "роду своей деятельности" Андрей большую часть времени проводил именно на вокзалах и в поездах, - потому мы ещё какое-то время попотчуем нашего читателя железнодорожной романтикой. В данный же момент Андрей созерцал электропоезд, которому минут через двадцать предстояло увезти его далеко-далеко: к Неведомому. За это Андрей любил его до глубины души, или, по крайней мере, просто был от него в восторге, - несмотря на то, что это был самый-самый обыкновенный поезд. Андрей всегда называл своё "дело" Неведомым, хотя по количеству проделанных раз неведомым оно никак не могло быть. Но не будем придираться к словам - ведь многие из них скрывают в себе какой-то иной смысл. Они хитрые, эти слова. Сейчас Андрей был одет почти также, каким мы видели его в последний раз (откуда ему взять другой наряд?), только на ногах были не туфли, а коричневые резиновые сапоги, да в руке была дрянная тряпичная сумка (о её содержимом мы расскажем чуть позже), и на переносице поблёскивали очки. Андрей действительно плохо видел - в тот раз он был без очков по той же причине, по которой многие очкарики сдёргивают с себя ненавистные стёклышки, стоит только где-нибудь поблизости появиться предмету их обожания. Да, одежда его уже порядком засалилась и запачкалась, перейдя таким образом в своё нормальное состояние.

Токоприёмник поднялся медленно, словно нехотя. Нет, нет, здесь уместно другое сравнение: он поднялся медленно и неумолимо, как поднимается член. Электричка была новой модификации (что отчасти ставило её выше статуса "самая обыкновенная"), а так, т. е., если бы она была старой модели, токоприёмник "вскочил" бы почти мгновенно, с каким-то даже грохотом и лязгом - но это было бы некрасиво, и потом, не позволило бы нам применить столь выдающуюся метафору. Андрею же подобное сравнение совершенно не понравилось, он даже как-то стыдливо отвёл глаза от этой электрической эротики и с несколько подпорченным настроением вошёл в вагон. Почему? Потому что радости полнокровной эрекции испытать в жизни ему никогда не доводилось - он был импотентом.

Но вот пассажиры уже не идут не спеша мимо окон, а что есть силы бегут к дверям - верный признак того, что поезд вот-вот тронется. И, действительно, с шипением грохнулись друг о друга пневматические двери, так и не дав некоторым пассажирам стать таковыми. Андрей загадал про себя, что если поезд так и отойдёт нормально, т. е. никакой мудак не дёрнет стоп-кран, а другой какой-нибудь мудак не будет держать двери, пока его дружки не добегут, то сегодня у него будет удачный выезд (бывали - что правда, то правда - и неудачные). Никто так и не захотел стать мудаком - очень скоро поезд разогнался, и Андрей заметно повеселел. Он ни о чём не думал и был совершенно спокоен, от пережитой неделю назад драмы, казалось, не осталось и следа. Впрочем, почти всю прошлую неделю Андрей беспробудно пьянствовал.

Зелёная электрическая гусеница стучала колёсами уже час, приближая Андрея к месту свершения "дела". Вдруг, каким-то внезапным припадком весь вагон наполнился вонью дерьма. Воняло просто неимоверно. Дело в том, что поезд проезжал мимо полей, которые только что, или, быть может (чёрт их знает), уже давно удобрили навозом или чем-то ещё таким вонючим. Обычное явление для пригородных поездов. Большинство пассажиров всегда болезненно реагирует на это амбре: одни воротят носы, ехидно переглядываются со своими попутчиками и корчат рожи (причём это вовсе не обязательно тинэйджеры или дети), другие просто оскорблёно фыркают и затыкают носы. И не у всех, между прочим, эта реакция наполняется детским весельем типа "кто пукнул?" - многие демонстрируют неподдельное отвращение. Иные из таких даже вскакивают и с грохотом закрывают форточки. Естественно, это никогда не помогает. Впрочем, пропадает эта вонь почти так же внезапно, как и появляется, хотя, наверное, правильнее сказать - квази-внезапно.

Андрей же запах этот любил. Очень. Разумеется, у него хватало ума не демонстрировать окружающим наслаждение, которое он испытывал, жадно вдыхая свой любимый аромат. В таких случаях он сильно наклонял голову - как бы спит. Вонь говна парнокопытных напоминала ему его "дело" - иногда от страха "брёвна" воняли точно так же. Да, мои дорогие читатели, вот и пришла пора узнать вам, что Андрей был маньяком-убийцей, серийным убийцей - как там ещё их называют. "Брёвна" - это женщины в возрасте от 12 до 56 лет: именно столько было самой младшей и, соответственно, самой старшей из его жертв. Сейчас он ехал на очередное "дело", он ехал убивать свою очередную жертву. Теперь вы знаете всё, и, надеюсь, вам очень хочется узнать, чем же закончится эта необыкновенная история. В том, что вы останетесь с нами (если до сих пор не ушли), мы уверены, ибо кого в наше время напугаешь маньяками? Ах, да, из головы чуть не выскочило: Андрюша замочил уже семнадцать особей женского пола, правда, две из них каким-то чудом выжили, но одна из них "на нервной почве" благословенно лишилась памяти, а другая питается лишь принудительным методом и гадит под себя. Что ни говори, в своём деле Андрей был крут.

Вот и всё, приехали - конечная. Вместе с дачниками с их тачками, туристами - некоторые из них на велосипедах - и немногочисленными местными жителями Андрей спускается с платформы. Здесь людской поток разбивается на три рукава, два из них чуть позже снова раздваиваются - всем нужно по разным местам (просто удивительно, как много людей могут находить дела в таком захолустье). Как всегда, Андрей выбирает то направление, где людей идёт не больше всего, но и не меньше всего. Средний путь - самый незаметный и потому самый верный. Так везде. Андрей идёт как бы вместе со всеми, но в то же время чуть позади всех. Поблёскивающие стёкла очков скрывают внимательный, цепкий, ничего не упускающий из виду взгляд. На него же самого никто не обращает внимания. С такой внешностью, как у него, можно привлечь внимание лишь для того, чтобы сразу же с досадой отвести взгляд и забыть о существовании такого субъекта...

Часа через пол, оставшись без единого попутчика и изрядно пропетляв, Андрей доходит до некоего села и проходит по его центральной улице. Не самый лучший для самосохранения "выход в люди", но единственно верный способ здраво оценить настроение местных жителей. Всякий убийца должен быть психологом: если ты не выглядишь отдыхающим горожанином в достатке, случайно забрёдшим в эту глушь, а местные жители всё равно пялятся на тебя откровенно враждебно, сплёвывая при твоём появлении - плохи дела. Это значит, что здесь каждый "на стрёме" и готов броситься на тебя с кулаками, независимо от своего пола. Тебе будут не сопротивляться - с тобой будут драться. Согласитесь, разница есть. Но здесь, тьфу-тьфу-тьфу, вроде всё нормально. Ни одного злобного взгляда - кроме, разве что, взглядов дворовых псов, но и эти рычат и лают скорее лишь для виду - не зря же их кормят. Что ж, ещё один хороший знак. Андрей покидает деревню прямо-таки воодушевлённым. Даже вдохновлённым - ибо у убийц тоже есть вдохновение. Минут с пятнадцать идёт по заросшей дорожке среди леса. Здесь он идёт уже по-другому: как-то воровато, стараясь не шуметь, весь сжавшись, постоянно оглядываясь. Профессионалы - "командос" и проч., надо думать, так не ходят. Но на то они и профессионалы. Справа и слева тропинки - кустарник, за ним - лес. Всё-таки очень удачное место - пожалуй, лучшего у Андрея ещё не бывало. Теперь остаётся только дойти до конца дорожки - это и будет "загоном".

Андрей никогда заранее не разведывал местности, где намечал "дело". А намечал он его по карте, весьма громоздкой и уже порядком потёртой, но населённые пункты на ней были отмечены все до единого, дороги тоже все, даже просеки, так что грех было жаловаться. Если же производить разведку на месте, мог бы логично рассуждать Андрей, то это означало бы лишний раз засветиться. Но Андрей редко когда рассуждал логично, да и не это было главным. Главное заключалось в том, что после разведки непременно пропало бы то чувство Неведомого, которое составляло немалую часть экстаза, испытываемого им во время "дела". В конце концов, всё, что нужно знать о местности - это с какой стороны может подойти "бревно". И нежданный свидетель, само собой. Всё остальное нужно предоставить случайности и импровизации (второе слово применили мы сами, потому что Андрей его не знал - "слишком умное"). В этом был дикий кайф.

Дорожка, изрядно похудев, как и предсказывала оставленная дома карта, вывела к дороге. Не шоссе, но асфальтом покрыта. Машины даже ездят - иногда. Тихо, в общем. Порядок, "загон" готов. Теперь - назад. В засаду. Золотое сечение - есть такое понятие. Оно располагается не строго по середине отрезка (или что вы хотите поделить), а чуть в сторону от него - умножать ваш отрезок, выражаясь строго математически, нужно не на 0,5, а на 0,62. Принцип сечения этого золотого используется как в науке и технике, так и в искусстве: да будет вам известно (мы сами недавно это узнали, и потому с радостью торопимся поделиться с вами), что линия горизонта на большинстве пейзажей делит полотно именно в отношении 0,62. Андрей, разумеется, всего этого не знал - куда ему, но, действуя инстинктивно, причём длину "загона" всегда определял и запоминал безошибочно, также безошибочно определял и его середину, он всегда оставлял до населённого пункта расстояние чуть больше, нежели до другого конца "загона", который, как правило, выводил в ненаселённые места. Это было единственным проявлением какой-то системы в его убийствах, и больше нигде - ни во времени проведения "дела", ни в удалённости "загона" от какого-то там мифического центра - системы не было. Охотившиеся за ним "оперы" этой системы так и не обнаружили, хотя пропахали все области, какие только могли приплести к делу: от строения человеческого тела до системы знаков Зодиака. Фазы луны тоже смотрели.

Золотое сечение, вот оно. Здесь. Как всегда, без ошибки. Андрей скрывается за кустами. К великой радости своей находит здесь небольшую лужайку - будет где развернуться. Всё идёт хорошо, лучше не придумать - столько хороших знаков, - поэтому Андрей позволяет себе расслабиться. Всего лишь на пять минут: садится на землю, прислоняется к стволу сосны и закрывает глаза. Отдыхает. Всё, хватит, посидел - пора. Андрей достаёт из своей котомки сначала бутылку водки (после "дела" всегда выпивал, перед - ни-ни), потом замотанную в кусок ткани ручную пилу. Из другого, но поменьше свёртка извлекает кухонный нож. Лезвие довольно широкое - у основания сантиметра три, его можно назвать и длинным - сантиметров эдак двадцать. На вид крепкое, оно оказывается при ближайшем рассмотрении довольно податливым: создаётся даже ощущение, что его можно сломать одними руками, а если засунуть в какую-нибудь щель, и надавить на ручку - тем более. На лезвии красуется надпись: "Tramontina. Inox - stainless - Brazil", и для Андрея, с трудом читавшего даже по-русски, она представляется какими-то каббалистическими письменами. Ручка у ножа деревянная, прикреплённая к лезвию двумя латунными заклёпками - ничего интересного. К описанию ножа стоит добавить ещё то немаловажное обстоятельство, что Андрей, не испытывая доверия к промышленной заточке, заточил его заново сам, однако, так как искусством этим не владел совершенно, то свёл на нет весь его "товарный вид".

Это единственная дорогая вещь в его снаряжении и вообще в доме - ведь ради такого крупного ножа приходится покупать полный комплект кухонных ножей. (Кроме описанного выше ножа в набор входили ещё три: маленький - для овощей и фруктов, ножик с пилкой и нож-вилка с двумя длинными зубцами. Это были бесполезные для Андрея предметы, они были сразу же выброшены.) Он действительно каждый раз покупает новый нож, равно как и новую пилу. Дорого, конечно (двести-триста рублей для Андрея - большие деньги), но безопасно: после "дела" инструменты находят место своего последнего упокоения на дне ближайшего водоёма - ни одно из "орудий нанесения ран и увечий", между прочим, во всех предыдущих случаях так и не было найдено. Делает это Андрей не из соображений практически полностью отсутствующей у него логики, а скорее инстинктивно. Так собака, сделав свои дела, "закапывает" их задними лапами - право, не эстетические же побуждения заставляют её делать это.

С охотничьим ножом было бы, разумеется, работать "понтовее". Да и понадёжнее будет всё-таки он. Но, во первых, если его задержат с пилой и кухонным ножом, Андрей сможет довольно легко отмазаться: дачник, огородник, халтурит - и всё; а с охотничьим тесаком, разумеется, так не получится, и, во-вторых, охотничий нож купить и сложнее, и дороже. Кухонный - другое дело, они продаются на каждом углу. Один раз, правда, нож таки подвёл его - тонкий, как мы уже говорили, он сломался от ярости наносимых ударов в самый что ни на есть ответственный момент. А тут ещё шум какой-то послышался. Сзади, чуть левее. Пришлось наскоро искромсать "бревно" обломком-огрызком (под "наскоро" мы подразумеваем следующее: лицо - лицо - горло - грудь - грудь - горло - грудь - живот - живот - живот - пах - пах - пах - грудь - горло - лицо - лицо - глаз (левый) - горло - живот), схватить свои манатки и тикать через заросли камыша, увязая по щиколотку в вонючей жиже. В тот раз его жертва и выжила - только благодаря сильнейшей психической травме, стёршей все воспоминания, а то и разум целиком, оперативники остались без фоторобота. Уже потом, в вагоне поезда Андрей обнаружил, что схваченная второпях пила пропорола ему правую ладонь - кровь уже свернулась и стала тёмно-бурой. Рана заживала три недели.

Само же "дело" обычно проходило по такому сценарию: Андрей, внезапно (не побоимся этой метафоры - словно пантера) напав на жертву из-за спины, душил её (он был достаточно силён), но не до конца, а так - чтоб не рыпалась, потом, уже оттащив с "загона", истыкивал и исполосовывал напрочь ножом, после чего - по возможности ещё живую - распиливал: руки и ноги обязательно, а с головой - это как получится. Рот затыкал каким-нибудь лоскутом, оторванным от одежды жертвы, которую (одежду), надо заметить, всегда срывал или срезал полностью. Насиловать же "брёвна", сами понимаете, Андрей не мог, но что-то вроде оргазма он испытывал. Не всегда, правда, но чаще всё-таки кончал. Непосредственно во время истязаний. Сперма выходила не толчками, а таким единым выплеском - словно внутри него лопался резиновый шарик, наполненный семенной жидкостью. Несмотря на испытываемое при этом исключительно физиологическое удовольствие (только короткая колющая боль в головке, на которую Андрей старался не обращать внимания), семяизвержение ему не совсем уж и нравилось, ибо проблем с ним было больше, нежели с окровавленными, в ошмётках плоти инструментами - их засунуть в котомку и донести до ближайшего присмотренного по карте водоёма, а вот в мокрых-то штанах разгуливать не особенно приятно. Тем более, запаха спермы Андрей просто не выносил. Он унижал его.

Между короткими приготовлениями и отделкой "бревна" располагается стадия ожидания. К этому-то Андрей сейчас и приступил: оставив на лужайке поблёскивать пилу, он с ножом подкрался насколько это возможно близко к тропинке и затаился - что хищник в засаде (про пантеру мы уже говорили). Но ведь он и есть хищник - Андрей-то. Самое большое время, какое довелось Андрею так просидеть - это два часа, да ещё и под вялым, но от этого не потерявшим своей противности дождиком. Впрочем, тогда произошло то, что определяется как "овчина выделки стоит": пухлое "бревно" вырубилось само, едва ощутив на себе чужие руки - потеряло от страха сознание. И дальше, когда Андрей кромсал и пилил его, оно практически не дёргалась, а только ссало и срало. Окончательно затихло лишь тогда, когда Андрей перерезал ему горло. Разрез сделал глубокий - до самого хребта. После чего запрокинул голову назад и перепилил обнажившийся позвоночник, а потом - предупреждаем: читать будет неприятно! - зачерпнул дерьмо "бревна" левой рукой (ведь Андрей был левшой), набил им рот и измазал всё лицо. "Бревна" рот и лицо - мы о "бревне" говорим. Только после этого, не сочтя нужным даже взглянуть в мёртвые измазанные говном глаза (не романтик же он, право), забросил её куда-то далеко в лес. Несколько веточек хрустнуло и раздался гулкий "бумс". Руку вытер о траву, а потом, автоматически - о штанину. Всего же он отпилил лишь шесть из семнадцати голов.

Ну что ж, мы снова говорим, дорогие наши читатели, "теперь вы знаете всё", и на этот раз уже окончательно, потому как рассказали мы действительно всё, так что нам остаётся только поведать, чем дело кончилось. Впрочем, до развязки ещё далеко, но она уже ближе, потому что на сцене вновь появляется *** - а вы уже, наверное, и позабыли о нём. Напрасно, напрасно. Всё это время, что прошло с неудавшейся попытки Андрея жениться, *** лишь "приглядывался" к нему, ничего не предпринимая, но, разумеется, всё время ломал голову над тем, как убедить извращенца отказаться от столь пагубного для окружающих и него самого занятия. Кстати, если вы думаете, что Андрей всегда выходил сухим из воды (но не всегда в прямом смысле слова) благодаря заботам предыдущих ангелов-хранителей, то вы ошибаетесь - такой кошмар вовсе не входит в их обязанности. Это всё инстинкт помогал Андрею, банальный животный инстинкт.

В итоге *** решился на крайнее средство, которое у ангелов принято использовать всё-таки не так уж и часто (иные из них вообще категорически против его применения) - явить Андрею свой лик. Такой чести, если уж на то пошло, нужно удостоиться - магическими церемониями, мистическими бдениями, кто как, - но даже в этих случаях, когда адепт подготовлен, явление ангела-хранителя чаще всего производит на него впечатление, сравнимое с шоком. Что уж говорить об убогом и ограниченном человечке - такое событие должно оказать на него ужасающее воздействие. На всю оставшуюся жизнь. На это *** и рассчитывал. Т. е., говоря попросту, он решил припугнуть Андрея - не самый лучший и мудрый выход, но уж получше, чем днями и ночами внушать мысль о необходимости жениться... Думаю, вы согласитесь с этим.

Не было ни "внезапно налетевшего ветра", ни "невесть откуда опустившихся туманных сумерек" и уж тем более никаких "потусторонних завываний" - хотя, не спорим, это смотрелось бы эффектно. Но в нашем случае всё было куда проще: вдруг раздался какой-то объёмный, если так можно выразиться, щелчок, и всё окружавшее Андрея куда-то исчезло. Осталось только это лицо, хотя и наделённое обычными человеческими атрибутами, но тем не менее совершенно не человеческое - лицо зелёного цвета. И - страх, страх и ещё раз страх.
- Андрей Жигатило! - твёрдо, и в то же время как-то мягко произнёс небесный пришелец. Ответной реакции не последовало никакой, кроме враз перехваченного дыхания и в ужасе вытаращенных глаз, - поэтому *** произнёс имя Андрея ещё раз.
- Кто ты! Кто ты! - Отозвался наконец тот. Вопросительной интонации у него действительно не было, он просто выкрикивал слова, ни о чём не думая. Ужас обуял его.
- Я твой ангел-хранитель, Андрей, - всё так же твёрдо и мягко произнёс ***. Какая-то печальная нотка послышалась в его голосе - та печаль, которая свойственна высшим существам, обращающихся к низшим. Или же тем, кто безвозвратно что-то утерял.
- Чего тебе надо! - по прежнему в ужасе выкрикнул Андрей. - Чего тебе от меня надо! - страх становился просто безмерным, необъятным - Андрей перестал соображать вообще что бы то ни было. Он рухнул на землю, сжался в комок и закрыл голову руками, вцепившись пальцами в затылок. Из под ногтей засочилась кровь.
- Мне ничего не нужно, Андрей, - печально изрёк ***. - Это тебе нужно.
- Нет! Нет! Мне ничего не нужно! - взвыл Андрей. Он весь трясся. Каждой клеткой своей.
- Тебе нужно жить, Андрей. Просто жить, - печаль в голосе *** становилась просто невыносимой.
- Я не хочу, не хочу, не хочу! - дико провизжал Андрей. Скорее всего его "не хочу" не относилось к "жить", а было просто проявлением отупляющего ужаса, потому как жить он не мог не хотеть, - Оставь меня в покое!
- Успокойся, - и от этого одного слова Андрей действительно немного успокоился: он перестал трястись и, мгновение всё-таки поколебавшись, даже осмелился взглянуть в это ужасное лицо.
- Почему ты зелёный? - внезапно спросил он, - Почему? - Андрей вцепился за эту бьющую по глазам ненормальность как за спасительную соломинку, словно это действительно что-то решало.
- Разве это так важно? - печально отозвался ***.
- Важно-важно-важно! - казалось, истерика сейчас с новой силой захлестнёт Андрея.
- Здесь... - начал было объяснять ***, но Андрей перебил его.
- Где "здесь"! Где "здесь"! - выплюнул он со слюной и закашлялся словно чахоточный.
- Это то, что вы называете потусторонним миром, - *** выдержал паузу и снова продолжил, - Здесь всё наоборот. То, что у вас левое - здесь правое, а то, что правое - левое. Перевёрнут и спектр: цвета, что ты видишь. Поэтому кожа ангелов, которая на самом деле такая же, как и у вас, людей, розовая, - поэтому наша кожа и кажется вам зелёной. Что тебе ещё объяснить, Андрей?
- Объясни мне! Что тебе! От меня нужно! Чего ты хочешь! - со свистом и с каким-то жалким всхлипыванием переводя дыхание выдавил из себя Андрей. Он совершенно ничего не понял из того, что сказал ему *** - просто не мог. Да и вообще уже забыл, о чём спрашивал.
- Я уже сказал, - тихо отозвался ***.
- Нет! Нет! Нет! Ты не имеешь права!!! - этот ответ тоже вряд ли был связан со здравым рассуждением о словах ангела.

Дальше мы не приводим протокола беседы *** и Андрея, потому что *** всё таким же бесконечно далёким, но твёрдым голосом (считаем своим долгом заметить, что в данной ситуации *** совершенно не играл и уж тем более не переигрывал и не кривлялся - голос ангела, основные черты которого мы попытались описать, именно таким и представляется человеческому существу) начал произносить имена жертв Андрея. Тот не знал совершенно, как звали тех, кого он убивал: если во время "дела" ему на глаза попадались документы, он даже не раскрывал их. Разве у "брёвен" бывают имена? Но как только *** произнёс первое имя, Андрей сразу же понял, что оно означает, кому оно принадлежит. Он весь задёргался, словно выброшенная на берег рыба - это банальное имя стало для него предметом ещё большего ужаса, нежели лицо ангела. Но этого, казалось, самому обладателю лица было мало: вслед за произнесённым именем перед диким взором Андрея проплыл фантом, смеющийся беззаботным до безумия смехом. Это был чуть ли не облачённый плотью призрак - настолько реальным он казался. По мере своего полёта каким-то невидимым образом он получал ужасающие раны, истекал кровью - она прямо-таки била фонтанами, - от него отваливались руки и ноги, из него ползли кишки, но он продолжал всё так же беззаботно и счастливо смеяться. В этом смехе не было ни грамма издевки или похоти, как это обычно принято у являющихся против вашей воли фантомов, - такой смех, чистый и искренний, мог принадлежать только невинному и беспечному ребёнку. Метаморфозы плоти фантома и его смех не гармонировали друг с другом самым чудовищным образом, и не увечье плоти перечёркивало этот смех, а наоборот - беззаботное счастье торжествовало над безумными истязаниями. Для Андрея это было невыносимо - хотя фантом смеялся вовсе не над ним, а так - беспричинно, просто от переполняющего его счастья. Потом он растворился. Но только для того, чтобы позволить Андрею услышать второе имя и узреть второй фантом, который вёл себя точно так же - только у него ещё отделилась голова, потянув за собой лохмотья кожи, ниточки мышц и пережёванные жилы, да глаза вытекли бардовым желе. Ни то, ни другое снова не послужило препятствием для журчания всесильного смеха. Потом опять короткая передышка - и вновь та же процессия. И хотя призраков должно было быть лишь семнадцать, Андрею казалось, что их было бесчисленное множество, что это представление продолжалось вечность, и что оно никогда не закончится. Тем более, что смех каждого исчезающего фантома так и не уходил из его головы, а оставался там, чтобы звучать в приторно-ласковый унисон с остальными голосами до самого конца экзекуции. Хор смеха разрывал мозг Андрея на миллионы частей, каждая из которых стонала и выла, как будто она и только она была целым и единственным мозгом. Это был сущий ад. Не метафоры ради красочной, а исключительно ради строгости определения употребили мы слово "ад".

Пришельцы из потустороннего мира чужды нашего земного времени, у них своя шкала и свой циферблат, поэтому вовсе не вечность прошла с того момента, как раздался щелчок, до того, как Андрей очнулся, точнее, даже не очнулся, а лишь смутно начал сознавать, что обстановка вокруг него изменилась: секундная стрелка земных часов не успела обежать даже одного круга. Андрей был мокрый, пот буквально ручьями лил с него, одежда противно хлюпала при малейшем шевелении. Его по-прежнему трясло как в лихорадке, только уже мелко, а окровавленные губы (сам искусал - другого предположить просто нельзя) всё твердили: "Хватит, хватит, хватит..." Возвращающееся сознание застало его в позе молящегося: на коленях, голова чуть ли не врыта в землю, лоб касается колен. И это "хватит-хватит-хватит" своим бессильным бормотанием лишь усиливало сходство с молящимся. Андрей начал медленно поднимать голову: "хватит-хватит-хватит" замерло, а из полуоткрытого рта струйкой потянулась слюна, подкрашенная кровью с губ. Когда он уже практически выпрямился, сидя на коленях, что-то внезапно вдарило в голову - Андрей дёрнулся, ещё раз, и каким-то судорожным движением встал на четвереньки. Его начало рвать. Рвало очень долго - даже тогда, когда блевать было уже нечем, даже тогда, когда вышел весь желудочный сок. Судороги тошноты истерзали его окончательно - они ещё не закончились, а Андрей уже повалился на бок и снова потерял сознание.

Без сознания он лежал всего лишь пять минут - но за это время на него наткнулась та, которая должна была стать его восемнадцатой жертвой: простая деревенская баба, рябая и дебелая, тупая как пробка - "бревно" из неё вышло бы на славу. Она приняла Андрея единственно за того, за кого могла - за отрубившегося пьяницу: лежит мужик в блевотине, рядом бутылка водки - всё ясно. Везучее "бревно", недолго думая, схватило и бутылку, и нож, и пилу, а после короткого колебания - и убогую сумку Андрея. На то, чтобы пошарить по карманам, её не хватило - к чести её будет сказано. Счастливая обновками, она заспешила домой, даже не подозревая подлинного объёма своего счастья. Её совершенно не смутило, когда придя домой, на ручках ножа и пилы она обнаружила небольшие, но грубо вырезанные метки - нечто отдалённо напоминающее анархистскую "А". Андрей анархистом, разумеется, не был, просто писал он с трудом, потому поперечная перекладина буквы "А" и получалась неровной и слишком длинной, несколько уподобляя таким образом его инициал пентаграмме. Недорисованной пентаграмме, точнее. Андрей был неимоверно тщеславен, как это обычно бывает с тупыми людьми, поэтому, обделывая "брёвна", ему хотелось хоть где-нибудь оставить свой знак. Инстинкт нашептал ему, что самое разумное - это написать "А" (его фантазия остановилась на первой букве имени и дальше не пошла) на своих инструментах, а потом уничтожить их. Да, операм крупно не повезло, что они не обнаружили ни одного ножа или пилы -было бы за что зацепиться...

Андрей снова пришёл в себя и сразу же начал пытаться встать на ноги - он ничего не соображал, лишь слепо подчинялся своему инстинкту-спасителю. На третьей минуте ему это удалось, и он заковылял прочь от проклятого места - в лес, всё глубже и глубже. Пропажу вещей своих он не обнаружил. Даже не вспомнил о них. Главное для него было сейчас - убраться отсюда и как можно быстрее. Неизвестно, сколько бы он гулял по лесу, если бы не *** - сокрушённо качая головой, он вывел-таки Андрея к железнодорожной станции. Это была не та станция, на которой сошёл Андрей, она располагалась даже на совершенно другой железнодорожной ветке, но это не волновало Андрея - во время блуждания по лесу (в течение трёх часов) он более или менее пришёл в норму, местоположение своё сознавал прекрасно, поэтому единственное, что его сейчас волновало - было ли произошедшее с ним страшным сном или же это случилось на самом деле. Ограниченный разум усиленно пытался убедить Андрея, что всё это было сном, галлюцинацией, но потрясённые выгоревшие нервы упёрлись наглухо и никак не хотели ставить свою подпись под этой "липой". Странно, но очки уцелели - даже не треснули. А кепка вот сгинула. Приобрести новую ему было уже не суждено.

Пошёл дождь, и Андрей, уже высохший от пота, снова промок до нитки, но это его только обрадовало: всегда лучше быть мокрым "снаружи", чем "изнутри". Кроме того, дождь освежил и приободрил его. Скоро подошёл и поезд. Вот только свободных мест не было, поэтому всю дорогу пришлось простоять в тамбуре. Нельзя было присесть даже на корточки - так много было народу. Толпу Андрей не переносил органически, и у него почти началась паника. Спасло его только всё ещё продолжавшееся отупение, которое можно было бы сравнить с хорошо известным Андрею желанием опохмелиться, но он чувствовал, что здесь-то водка не поможет. Хотя попробовать не мешает - главное, дотянуть до дома.

Дома он оказался лишь часа через четыре, но до этого ему опять пришлось получить порцию неприятных переживаний. Благополучно, если так можно охарактеризовать давку в тамбуре, достигнув конечной станции - вокзала, он вывалился из вагона и, сделав пару нехитрых разработанных лично им манёвров, улизнул от толпы, перевшей за ним по пятам. До метро оставалось не так уж и много, когда Андрей увидел, что в его направлении идут два мента. Обычный наряд, обычный патруль. В их обязанности входит смотреть по сторонам, чтобы никто не нарушал общественного порядка, и задерживать подозрительных личностей. Андрей никогда не обращал внимания на ментов, даже когда шёл на "дело" или с "дела". Но тут занервничал, весь напрягся, начал поправлять свои очки и т. д. Наряд между тем, полностью игнорируя Андрея, преисполненный какой-то бодрости и даже веселья, направился к совершенно пьяному молодому (ну, не такому уж и молодому) человеку, который стоял у самого входа в метро и угрожающе качался из стороны в сторону. При этом он меланхолически и как-то совершенно отчуждённо ел чипсы - создавалось ощущение, что в одном человеке живут две личности: одна из них пьяна вдрызг, а другая поедает чипсы. И обе эти личности не знакомы друг с другом. Менты попытались завязать с одной из них (разумеется, с той, которая была пьяна) непринуждённую беседу. Результат этого знакомства был предельно ясен: пьяный удалился в их сопровождении. При этом он продолжал всё так же меланхолически жевать чипсы. "Пронесло", - подумал Андрей. И тут же вздрогнул. В очередной раз. Раньше его такие пустяки не волновали. "Измотался я совсем, скорее домой", - двинул Андрей в метро.

Но внутри, под землёй, произошло ещё одно наипустяковейшее событие, которое почему-то тоже взволновало его. Рабочие меняли плакат на световом рекламном стенде: они вытащили старый лист бумаги - и в угрюмом тёмном холле станции стало вдруг светлее и даже как-то веселее. Странно, но даже освобождённый на минуту свет ламп дневного освещения, этот банальный электрический агент, оказался радостным событием для мрачного, набитого хмурыми людьми подземелья. Но вот рабочие вставили новый плакат, рекламирующий, несомненно, не менее важные вещи, чем предыдущий, и опять стало уныло и темно... Мелькнувший свет совсем уж добил Андрея, он зажмурился и проскулил еле слышно: "Домой, домой..."

Дом - убогая однокомнатная квартирка на первом этаже в "корабле" - встретил как обычно: никак. Вообще, Андрей вкладывал в понятие "дом" скорее то же, что зверь вкладывает в понятие "логово". Ни о каком уюте Андрей никогда не помышлял, ему до него просто не было никакого дела. Всё, что его волновало, особенно сейчас, - это есть ли в его допотопном, гремящем как отбойный молоток "Зиле" бутылка водки. Есть. Прекрасно. Наполовину пустая, но всё же. Андрей выпил её прямо из горлышка - жадно, с шумом и как-то грязно. Водка стекала по подбородку, текла по горлу и закатывалась под рубашку - таким образом Андрей промок третий раз за сегодняшний день, но это было самым приятным промоканием из всех. Пустая бутылка отброшена в угол, Андрей проходит в комнату и валится на грязную кушетку - только теперь он начинает стаскивать сапоги: лёжа, действуя лишь ногами. Это привычное для него занятие, потому он быстро с ним справляется. Теперь он попытается отрубиться.

Пока Андрей так лежит, мы расскажем вам, на какие всё-таки средства он живёт. И хотя времени у нас совсем мало, ибо покоиться Андрей будет всего минуту, - не волнуйтесь, нам этого вполне хватит. Так вот, Андрей жил тем, что продавал газеты в электричках. Занятие это было непыльное, не требующее каких-то выдающихся способностей - если только выжить конкурента из поезда, потому Андрею этого вполне хватало. За квартиру свою он не платил - хотя приходящие счета зачем-то аккуратно складывал в тумбочке в прихожей, - ел мало, друзей не имел, не говоря уж о любимой женщине (надеемся, вы по достоинству оценили наш юмор), ни в какое кино или театр не ходил, так что... А дешёвую выпивку у нас всегда можно найти. Кроме того, Андрей не стеснялся собирать бутылки и алюминиевые банки из-под напитков (макулатурой почему-то брезговал "промышлять"). Газеты он всегда продавал на одном и том же маршруте, - на нём он ни разу не свершил своего "дела", равно как никогда не продавал газет там, куда ездил за "брёвнами". Всё-таки очень удобная профессия (если это, конечно, можно назвать профессией) для серийного убийцы: на вопрос, что делал тогда-то там-то и там-то, всегда есть ответ. И кого интересует торговец-пропойца? Впрочем, об этом мы уже говорили.

Чу, наше время истекло: Андрей зашевелился - привычного успокоения, как он того и опасался, водка не принесла. Даже наоборот: его повело, замутило. Произошедшее несколько часов назад вновь ожило в его голове: казалось, вот-вот со всех сторон раздастся ненавистный смех. Это заставило Андрея подскочить и сесть на кушетке. Встряхнул головой - никакого эффекта. Начало колотить по-новому, и эта трясучка словно потащила его назад, на ту опушку. Андрей упёрся: "Господи, да что же это такое!" - взвыл он. Ноги сползли на пол, а тело продолжает метаться на лежанке. Руки мнут убогое байковое одеяло, служащее одновременно и покрывалом, и в конце концов вовсе сбрасывают его. Раздаётся треск - грязная и затхлая простыня порвана. Несколько вздохов подряд, причём ни единого выдоха, и вот Андрея прорвало - он зарыдал. Рыдает он некрасиво, совершенно не как взрослый человек, а прямо как какая-то школьница: плечи вздрагивают, слёзы текут ручьями, сопли тоже готовы ринуться в путешествие по лицу, а кривящийся рот издаёт какие-то совершенно неразборчивые звуки. Андрей был извращенцем, трусом, подонком, алкоголиком, импотентом, просто тупым и ограниченным человеком, но если бы вам довелось увидеть, как он рыдает, вы бы наверняка хотя бы на секунду прониклись жалостью к нему. Впрочем, какое вам до него дело.

Под единственным окном комнаты Андрея, среди зарослей травы одиноко маячит канализационный люк. Иногда вонь из него достигает форточки, а журчание оттуда доносится постоянно - крышку люка сдали в пункт приёма металлолома такие же убогие алкоголики, как и сам Андрей. Рядом с люком, в земле, дыра - такая, что в неё если только голова ребёнка пролезет. Скорее всего, она уходит в эту же канализацию. Там живут крысы, - если запастись терпением и немного понаблюдать за этой дырой, то можно увидеть, как они, озираясь и принюхиваясь, осторожно вылезают оттуда - всегда по одной. Они очень боязливые. Хотя, может вовсе и не "они", может, там живёт всего одна крыса. Одна единственная крыса. Как бы там ни было, какая-то крыса высунула свою морду из чёрного проёма, когда рыдания Андрея стали совсем уж невыносимыми. Получилось, что только она и отреагировала на его плач. Если бы Андрей узнал об этом, то, может быть, он немного утешился. Но он ничего не увидел. Наревевшись вдоволь, он так и уснул - ноги на полу, тело поперёк кушетки. Стало совсем тихо.

На следующее утро на груди Андрея появились какие-то мелкие, плотные на ощупь припухлости. Он обнаружил их, случайно дотронувшись - стало больно. Взволновавшись источником боли, он встал (спросонья от испуга хотелось вскочить, но получилось только встать, да и то с трудом) и подошёл к зеркалу - осыпавшемуся, покрытому плесенью и засиженному мухами. Принялся разглядывать, что у него там такое. Увиденное не послужило контрастом убогому зеркалу: то были размером со спичечную головку бляшки странного перламутрового цвета, их высыпало сразу десятка два. Всем своим видом они внушали смутную угрозу: смутную - потому что были очень маленькими, слишком маленькими, чтобы причинить какой-то реальный вред, а угрозу - потому что... просто потому, что выглядели коварно и угрожающе. Они внушали страх. Андрей по своему обыкновению решил, что лучше всего стараться не думать о них, не смотреть на них и тем более не дотрагиваться до них. Этого ещё не хватало. Само всё пройдёт.

Однако, ничего не проходило. Даже наоборот, стало ещё хуже. В течение следующей недели кошмарные бляшки потихоньку - медленно и уверенно - расползались в размерах, пока наконец, соединившись, не образовали обширную единую опухоль: от горла до нижнего края рёбер. Впрочем, созерцание этого процесса (вопреки установки самому себе) странным образом утихомиривало пылающее ужасными воспоминаниями сознание Андрея. Наверное потому, что этот болезненный процесс можно было довольно легко объяснить логически (даже "логикой" Андрея) - подхватил инфекцию и т. д. и т. п., тогда как то, что произошло в тот злополучный день, не могло даже уложиться в голове. К моменту окончательного объединения гадких бляшек в единую опухоль Андрей полностью отключился от этих ужасных воспоминаний. Кризис миновал. И хотя на горизонте маячил ещё один кризис, совершенно иной, он абсолютно не пугал Андрея. Он никогда не боялся никаких болезней.

Примерно тогда же он отказался от какой бы то ни было деятельности: лёг на кушетку, и уже больше не вставал. А опухоль между тем продолжала стремительно расти. Она разбухала словно на дрожжах: за какие-то два дня поднялась сантиметров на двадцать. Ещё через три дня она увеличилась чуть ли не в четыре раза, достигнув поистине колоссальных размеров. Теперь она росла во все стороны - так, что уверенно свисала по бокам. Андрей ничего не видел - если только смотрел в потолок или поворачивал голову вправо-влево. Он неимоверно похудел - опухоль отбирала у его тела все соки. Ел в последний раз Андрей несколько дней назад, ещё до того, как решил лечь и больше не вставать. Съел очень мало - два куска хлеба, помидор, огурец и луковицу. Несмотря на это, голод почему-то не приходил. Андрей вообще перестал чувствовать и ощущать что бы то ни было. Зато, словно в качестве компенсации за все перенесённые страдания, в голове его поселилось какое-то отупляющее блаженство. Мыслями Андрей и так не злоупотреблял, а тут совершенно заморозился. Три или четыре раза сходил под себя - потом стало просто нечем.

В начале второй недели этого нежданного заболевания опухоль начала шевелиться изнутри, словно там жило какое-то существо. Как раз в это время *** решился нанести Андрею визит. Он давно уже видел, что с его подопечным произошло нечто странное, но объяснения случившемуся никак не мог найти. Ангелы всегда в курсе всех болезней и их причин, но эта для *** была неразрешимой загадкой. Он только видел, что это не совсем обычная болезнь, и что за ней несомненно что-то кроется. В общем-то, *** мог поговорить с Андреем и так, "в голове", но так как в создавшейся ситуации он оказался совершенно бессильным, то он и решил подбодрить его, как это обычно делают люди, навещая своих больных друзей. *** даже пришёл как человек - безо всякой потусторонней зелени, даже в одежде нормальной, вот только вошёл в комнату не через дверь, а просто - взял и появился. Андрей распознал своего ангела-хранителя вовсе не по этому странному появлению, и даже не из-за того, что узнал черты его лица, когда тот склонился над ним. Он просто понял, кто это. Да и не мог к нему прийти никто - только ***. На момент прихода своего ангела-хранителя Андрей занимался единственным доступным ему занятием: подёргиваниями тела колыхал опухоль из стороны в сторону.
- Твоя работа? - спросил больной. Он не говорил много дней, был очень слаб, однако голос его был довольно внятным и даже не лишённым твёрдости. Заметим, что, спрашивая так, Андрей почему-то уже был убеждён, что *** не имеет к этому никакого отношения.
- Нет, - просто ответил ***.
- Точно не твоя? - в голосе Андрея звучала ирония, ирония всезнающего победителя. Странно: казалось, что интерес *** (если пришёл - значит, интересно) вывел его из ступора.
- Точно.
- Тогда чья же?
- Понятия не имею.
- Какой же тогда ты ангел-хранитель?
- Есть существа посильнее нас, - всё так же просто и без тени смущения отвечал ***. Хотя ангелы и так никогда не смущаются.
- Как тебя хоть зовут-то?
- Мне это неведомо. Сейчас неведомо.
- Слушай, а ты вообще хоть что-нибудь знаешь? - вопрос повис в воздухе, *** и не собирался отвечать на него. - Ладно, хрен с тобой, садись, коль пришёл, - благодушно закончил разговор Андрей.

Так как ангел не смог ответить на его вопросы, Андрей испытывал чувство превосходства по отношению к нему, и как это часто бывает в подобных ситуациях среди людей, проявил показное благодушие. Казалось, те чудовищные события, виновником которых был ***, Андрей простил ему. Тем более опухолью своей он гордился. Для вида *** сел на единственный целый стул, приставив его поближе к голове Андрея. Оба принялись рассматривать опухоль - только Андрей как бы снизу вверх (причём уже, наверное, раз в миллионный, хотя это ему, надо заметить, вовсе не надоело), а *** сверху вниз. Оба знали точно, что из неё что-то выйдет (или, быть может, выползет), оба не знали, что именно из неё выйдет, и оба сгорали от любопытства узнать, что же из неё выйдет. В последнем они сознавались лишь каждый самому себе, но тем не менее каждый из них знал это о другом наверняка - всё было заметно невооружённым взглядом. К тому же, слишком часто обменивались они характерными для таких ситуаций понимающими взглядами. Андрей в своём нетерпении дошёл до того, что начал потирать опухоль, надеясь, что каким-то образом это ускорит выход таящегося в ней. Мысль была абсурдная - чтобы понять это, хватало ума даже у него, но тереть её он всё равно не перестал. *** это, конечно, видел, но ничего не говорил, а лишь втихаря посмеивался. Так они пробыли вместе почти двое суток, не обменявшись ни единым словом.

Ни единым звуком не отяготилось ожидание - кроме привычных для дня и для ночи шумов с улицы и всевозможных звуков, подтверждающих, что за стенками и над потолком обитают соседи, ведущие в отличие от Андрея активный образ жизни. Вонь в комнате стояла несусветная - о том, что вечно открытая форточка может как-то улучшить ситуацию, не могло быть и речи. Вонь экскрементов Андрея, смешавшись с типичным для тяжелобольных запахом, даже вытеснила устоявшийся в этой комнате запах затхлости, грязи, пота и спиртных напитков. Однако Андрей, как мы уже говорили, запах дерьма любил, а ***, как и любой ангел, мог стерпеть всё, что угодно. Надо заметить, что это великое сидение в описанной обстановке вовсе не добавило *** неприязни к роду человеческому, потому что, строго говоря, дальше увеличиваться ей было некуда.

"Роды" произошли на третий день, точнее - ночь их дежурства. К тому времени у Андрея сил уже не было совершенно - он не мог ни покачивать свою опухоль, ни гладить её. *** держался молодцом, впрочем, иначе и быть не могло. Где-то часа в три ночи, опухоль вдруг бешено зашевелилась. Андрей оказался просто-напросто её придатком, когда по ней начали проходить волнообразные судороги - он лишь покорно, без единого звука, дёргался под ней и метался из стороны в сторону. Так продолжалось часа с пол. Потом раздался какой-то приглушенный хлопок, и опухоль разошлась по всей длине - от горла до живота. Во все стороны потекла вязкая зловонная жидкость, которая скорее всего была просто протухшей лимфой. На пол из разреза соскользнула гигантская змея. Гадюка.

Не видя, что происходит у него на груди, но услышав мокрый шлепок падения, Андрей, собрав все оставшиеся силы, перевернулся на бок и устремил свой взор на пол. По блеску его восхищённых глаз стало понятно, что увиденное превзошло все его ожидания. Он поискал глазами ***, но, не найдя его, снова уставился на гадюку, уставился прямо-таки с обожанием и восхищением. Ни один отец в мире не смог бы соперничать в этот момент с Андреем в чувстве, громко именуемым отцовской гордостью. *** же отошёл в угол комнаты, за голову Андрея, потому тот его и не заметил. Однако *** смотрел на новорожденную безо всякого восхищения. Смутное предчувствие напрягло его чело - предчувствие, что этим дело не кончится, что сейчас произойдёт нечто по-настоящему отвратительное и ужасное. И что всё происходящее имеет самое непосредственное отношение к нему.

Действительно, с извивающейся на полу змеёй начали происходить какие-то метаморфозы. Она начала разбухать, словно состояла из вещества, вступающего в бурную химическую реакцию с каким-либо элементом воздуха. Сочащаяся из неё грязно-жёлтая жидкость, коснувшись пола, начинала бурлить - и сразу же испарялась. Эти мерзкие испарения окутывали бьющуюся в судорогах змею, пока наконец совершенно не скрыли её от глаз наблюдателей. И тут вдруг, на какую-то долю секунды вся комната озарилась яркой вспышкой, и в её откровенно неземном свете Андрей увидел какое-то покрытое грязью крылатое существо, сидящее верхом на отвратительного вида драконе. Существо, лик которого показался знакомым Андрею, протянуло - в каком-то отчаянии, казалось - свою правую руку к скрывшейся гадюке и... тут же исчезло. Всё стихло. Только какое-то нестерпимое зловоние ударило в нос - настолько сильное, что совершенно было невозможно понять, что же это за запах. Испарения же начали быстро таять, и вот взору Андрея предстало то, что только что было змеёй. Это были чёрно-коричневые испражнения, но та прямая кишка, из которой они вывалились, должна была принадлежать просто немыслимому колоссу - вся комната была буквально завалена говном. Потрясённый Андрей с ужасом разглядывал то, во что превратилось его детище. Гордиться новым видом вышедшего из него было невозможно. Назвать такое своей кровинкой - от одной мысли такой даже у него останавливалось сердце. Он кое-как приподнялся на кровати, желая обнаружить ***, но напрасно - ангела нигде не было. *** исчез бесследно.

Андрей повесился через два часа - ровно столько ему понадобилось, чтобы сделать из трухлявой простыни верёвку, завязать на ней петлю, взобраться на подоконник, перекинуть самодельную верёвку через уголок для карниза, кое-как затянуть петлю у себя на шее и спрыгнуть с подоконника. В это же время *** проник в чистилище, где, довольно легко преодолев сопротивление т. н. "федеральных властей", аннигилировался. Последним словом обоих было "Свободен".