Разумеется, спектакль, поставленный Малым драматическим театром (также называющимся Театром Европы), среди спонсоров которого числятся РАО ЕЭС и Санкт-Петербургский Банк реконструкции и развития, никак нельзя причислить к субкультурным событиям. Тем более, что "Парчовый барабан" уже давно фигурирует в репертуаре театра, а, как известно, субкультура чужда стабильности и системности. Всё это разумеется, так что субкультурность этого события заключается только в имени Юкио Мисимы - его книги могут издавать тысячными и даже миллионными тиражами, но как творец, чуждый общепита и угождающей всем культуры, он всегда будет частью субкультуры.

Мисиму в МДТ разыгрывают на камерной сцене - в таком небольшом зальчике, с десяток рядов по семь мест. У такой подачи пьесы есть свои достоинства и недостатки. Нельзя оспорить, что в крохотульном зале создаётся ощущение эксклюзивности, и, выражаясь терминами театральных критиков, контакт между зрителями и актёрами становится более тесным, но об обратной стороне этой "тесноты" театральные критики никогда вам не скажут - выясняется, что действие происходит не только на сцене, но и в пищеварительных системах многих зрителей. Да, это вам не рок-концерт, где ничего такого не слышно.

Уж не знаем, почему Мисиму загнали на камерную сцену - то ли честь тем самым оказали, то ли от греха подальше решили спрятать от широкой публики. Хотя второе навряд ли, потому что пришедшие на спектакль (во всяком случае в тот день, когда присутствовали мы - 19.12.04) были обыкновенными представителями этой самой "широкой публики". У нас возникли серьёзные сомнения на тот счёт, что все без исключения знали, на чьи пьесы они пришли. Администратор или, может, просто конферансье стеснялась называть эту жалкую группку театрофилов "дамами и господами", тем не менее называла, а программку с репертуаром на следующий месяц пихали в руки чуть ли не насильственно, даже переспрашивали: "А у вас есть программка? Возьмите-возьмите". Как говорится, бизнес есть бизнес.

На самом деле постановка "Парчовый барабан" объединяет две одноактные пьесы: собственно "Парчовый барабан" и "Надгробие Комати", которая шла первой. Инструкции Мисимы к оформлению сцены для обеих пьес либо не читались вообще, либо были отброшены по принципу "Сейчас так не делают" (или: "Мы лучше знаем, как надо", в самом лучшем случае: "Извини, брат Мисима, нет возможностей"). Декораций, короче говоря, не было никаких. Их, видимо, оставили на милость зрительского воображения - сами, мол, додумывайте.

В таком случае, "додумывать" пришлось не только декорации, но и ряд эпизодов пьес, которые Мисима ввёл вовсе не для увеличения объёма произведений (естественно, Бертольт Брехт, который первым "отменил" декорации, театральных работников такому не учил). Актрисе, исполняющей роль Старухи-Комати в первой пьесе, явно не мешало бы подумать, как она выглядит со стороны в костюме нищенки с наманикюренными ногтями. Причём яркие ногти вовсе не несли какого-то смысла, в частности, подсказать зрителю, что на самом деле собирающая бычки бомжиха являет собой совершенно другой бытийный уровень - а иначе Галина Филимонова не прятала бы их (ногти, а не бычки) пугливо весь спектакль, не выворачивала бы свои пальцы и так, и эдак, для того, чтобы скрыть нежно-пурпурный лак. Тушью, что ли, не могла замазать? В пьесе очарованный Поэт, восхищаясь Старухой-Комати, произносит фразу "И ногти цвета бегоний…" - в постановке этот эпизод опущен. Мелочи, скажите. Может, и мелочи, да только такие-то пустяки и позволяют в конце концов стукнуть кулаком по столу и громко процитировать Станиславского (причём мы вовсе не являемся его поклонниками).

В "Парчовом барабане" действующих лиц больше, поэтому и раздражения эта часть постановки вызывает больше. Актёр, исполняющий роль старика, наверное, вообразил, что чем больше он будет брызгать слюной и плеваться, тем быстрее зрители поверят в пламя страсти, от которого сгорает его герой. Очень может быть, что кто-то и поверил. Да только что со слюной, что без, не убедительно играл Сергей Козырев. Зачем из учителя танцев понадобилось делать придурковатого педика (он даже лифчик поверх одежды носил), для нас осталось неясным. Может, в Японии должность учителя танцев однозначно определяет сексуальную ориентацию её обладателя, а, может, это домысел постановщиков - эдакая модная "клубничка", а то и вовсе бестолковое копирование манеры скандального Романа Виктюка. У Мисимы, во всяком случае, Харуноскэ Фудзима не выглядит столь откровенно пошлым педиком.

Будь мы профессиональным театральным критиком, мы бы, разумеется, высказались по части игры актёров по полной программе, найдя в ней ещё какие-нибудь минусы, ну и, конечно, плюсы - не могла же она состоять только из минусов! Мы ж не злопыхатели какие: если есть сказать что-то хорошее, мы всегда говорим. Оценили же мы звуковые эффекты постановки должным образом - это да, здорово. Ладно, в конце концов невозможно требовать от актёров, чтобы они были поклонниками автора, в чьей пьесе они играют. И тем более Мисимы.

Из всего театрального наследия Мисимы "Надгробие Комати" и "Парчовый барабан" идеально подходят для объединения в единый спектакль. Нельзя не заметить зеркальную симметричность происходящих в пьесах любовных конфликтов: в "Надгробии Комати" старая женщина губит молодого мужчину, а в "Парчовом барабане" - молодая женщина старого мужчину (попробуйте найти у Мисимы "хорошую" женщину).

Между прочим, тема красоты из "Надгробия Комати" - тоже "зеркальная тема": для уборщика Ивакити красота - отблески заката солнца в окнах домов, для салонного повесы Тоямы - огни ночной рекламы. Они действительно противоположны, точка зрения влюблённого романтика и точка зрения расчётливого сладострастника, но всё же нельзя сказать, что первое прекрасно, а второе, наоборот, уродливо: и отражение солнца в окнах, и разноцветный свет гелиевых реклам красивы на свой лад, - поэтому нам и позволительно говорить о симметричности этой темы. Но, что правда, то правда: различие сути первой и второй красоты говорит о многом.

Умышленно или нет, но постановщики ввели ещё один элемент зеркальной симметричности в своё детище: в оригинале "Надгробия Комати" Старуха, стремясь разбудить и образумить Поэта, обнажает перед ним своё тело - в постановке этого момента нет, зато в "Парчовом барабане" мадам Ханако для того, чтобы продемонстрировать татуировку внизу живота, задирает подол платья и надевает его на голову духа Ивакити - в тексте пьесы такого поступка нет, всё ограничивается словесным описанием.

Что тут сказать? Замысел Мисимы попирается ставкой на зрелищность: зрители охотнее будут глазеть на обнажённое тело молодой женщины (а Ханако в исполнении Марии Лобачёвой не упускает случая продемонстрировать свои прелести), чем на иссохшее тело старухи. Но стоит ли говорить, что такая позиция идёт против заповедей Мисимы? Постановщикам спектакля явно не удалось вынести из прочитанных ими произведений Мисимы, что красоту следует искать и в иссохшем женском теле, и в выпотрошенных кишках, а милые красотки и прочие банальности - это не для Мисимы. И не для его поклонников. Пьесы Мисимы - это не кабаре и уж тем более не индульгенция для посредственной актрисы, чтобы на часок возомнить себя т. н. "роковой женщиной".

В довершение всего, в очередной раз положение усугубили актёры своей страстью к зрительским аплодисментам. Пьесы, что одна, что вторая, заканчиваются трагически - вот бы здесь в тишине и полумраке распустить зрителей, а то и музыку для поддержания атмосферы какую-нибудь приглушенно включить - обалдевшие зрители тихонько выползли бы в гардероб, кое-как засунули бы руки в рукава своей одежды, да и бегом домой. Нет же, этим актёрам-позёрам до зарезу необходимо урвать очередную дозу зрительских симпатий. Хоть тресни, а чтоб были овации - раз вышли, второй! Да! И на третий выйдем! Господа актёры, вы кого представляете? Себя или пьесу? Надо же, вот так взять и всё впечатление сорвать. От Мисимы впечатление, а не от вас.