Изложение этого удивительного приключения, однажды произошедшего со мной в одном банальном до безумия подъезде рядового питерского двора, лучше всего начать, думается мне, непосредственно с монолога блевотины. Естественно, ему предшествовали определённые обстоятельства, благодаря которым я и получил едва ли когда-нибудь способные быть оцененными по достоинству впечатления… эээ… да, пожалуй, именно впечатления… но продолжу: и благодаря которым судьбы наши переплелись подобно так никем и не понятым змеям на кадуцее божественного Меркурия. Но обстоятельства эти будут полностью - или почти полностью - поведаны и раскрыты уже по ходу действия: то есть всё именно так, как и произошло тогда на самом деле. Вот почему, читатель мой (надеюсь, ты поймёшь моё волнение и потому простишь мне столь далёкое от литературной изысканности вступление), дабы не надоедать тебе повторами и пересказами, я и обращаюсь сразу к тому моменту, когда блевотина, что-то проворчав едва внятно, успев, однако, приметить, что я произвожу впечатление человека образованного и даже - не побоюсь этого слова - культурного, а потому достойного услышать некоторые её великие мысли и советы, решила заговорить - то есть раскрыть персонально мне один из своих многочисленных, надо полагать, талантов. И верно - чего молчать, ведь завещал нам сам Иисус Христос не зарывать в землю свои таланты. Вот что услышал я:

Далее блевотина пустилась в довольно долгие (мне так, во всяком случае, тогда показалось) и пространные рассуждения о природе и сущности человека, которые я здесь не привожу как не имеющие отношения к делу. Но я обязательно поведаю тебе их как-нибудь в другой раз, читатель! Обязательно! Подозреваю, впрочем, что по крайней мере часть своих мыслей блевотина почерпнула у Шопенгауэра (философ такой немецкий был).

Забегая вперёд, считаю своим долгом также предупредить, что к происхождению этой блевотины я не причастен ни коим образом. Сама блевотина по каким-то причинам историю своего происхождения так мне и не поведала, хотя один раз - во время вот этих самых пространных разглагольствований - всё-таки позволила себе обмолвиться, и в обмолвке этой, между прочим, можно было довольно легко откопать (подобно тому, как свиньи откапывают в осенней грязи вкусные жёлуди) намёк на её ангелическое происхождение. Я, если честно, до тех пор точно не знал, способны ли ангелы блевать, но, в конце концов, решил я тогда, почему бы и нет. Свою же нравоучительную речь великосветская блевотина закончила следующими словами:

(Подобное описание, признаться, тогда меня сразу озадачило, потому что оно полностью соответствовало тому месту, где я, собственно, и обнаружил свою словоохотливую блевотину. И праздник какой-то в тот день тоже был, а может, и просто выходной день - у меня, если честно, туго с отсчётом времени. Но слушай же дальше.)

…Много позже, после основательных размышлений, всё произошедшее вслед за этой последней строчкой я объяснил следующим образом. Благородное происхождение блевотины, в котором теперь-то у меня сомнений и быть не может, и, стало быть, полученное, так сказать, задарма образование (очень даже может быть, что и высшее) позволили ей излагать свою мысль столь величественным слогом, который я здесь добросовестно и привёл (а на мою память можешь положиться, друг мой). Однако, с чем у этой дамочки действительно были проблемы - так это с жизненным опытом. Попросту говоря, как я сразу и заподозрил, это созерцание человекомельканий, выдаваемое ею за прелюдию к "некогда произошедшему с ней событию" (ха-ха, в одной из предыдущих инкарнаций, что ли?), было в действительности пережито ею незадолго до моего появления в этом подъезде. Это я могу утверждать определённо, потому что упомянутого "грязного бомжа с грудой бутылок" я видел собственными глазами - буквально за квартал до этого достопамятного подъезда, - он ещё имел наглость стрельнуть у меня покурить. Так вот, и когда запас её знаний о жизни закончился, когда она поняла, что при всей её образованности и даже возвышенности она не в состоянии даже придумать обещанной поучительной истории (ведь образованность не обязательно подразумевает способность к сочинительству!), вот тогда-то она - по-человечески, ах, слишком по-человечески - и взорвалась.

Помнится, тогда меня этот практически мгновенный переход от пускай не очень складной, но всё-таки поэзии, к довольно резким и не очень любезным по отношению ко мне (но, вынужден признать, абсолютно справедливым!) выкрикам несколько ошеломил. Суть возведённых на меня обвинений заключалась в том, что мало того, что я, неуч, средь бела дня вознамерился помочиться в общественном месте (т. е. в парадной) - а иначе почему это я так воровато озирался, когда вошёл в её подъезд, - так я ещё, валенок слепой, ухитрился не заметить её и, индюк неуклюжий, наступить на неё! И если мы, люди, думаем, что это только одним нам неприятно, когда мы наступаем на блевотину (это люди говорят "наступил в блевотину", а сами блевотины говорят "наступил на блевотину"), то мы заблуждаемся, потому что самим блевотинам гораздо неприятнее, когда на них наступают! Гораздо неприятнее! Им даже больно! И после всего этого я не подумал даже извиниться, и вообще сделал вид, как будто ничего не произошло! И теперь я, бездарь и недоумок, явно не ценю и даже, может, презираю то, что она, простив всё моё более чем хамское поведение, хочет рассказать мне необычайно поучительную историю, просветить меня, и вообще, я, похоже, держу её за какую-то кучку собачьего дерьма, недостойную уважения - и так далее всё в таком же духе!

Улучшив момент (что, надо признаться, было не так уж и легко сделать), я вклинился в её происходящий на этот раз на крайне высоких нотах монолог и попытался опровергнуть то негативное мнение, которое сложилось у достопочтенной блевотины. Естественно, против того, что я наступил на неё, мне сказать было нечего, но зато я горячо отверг первое обвинение. А именно - в подъезд её я вошёл вовсе не для того, чтобы поссать (заметив, что великосветская блевотина поморщилась при этом слове, я тут же исправился), - т. е., сходить по нужде, по малой нужде, ибо сам я никогда не одобрял подобных поступков! Зашёл же в подъезд я для того, чтобы здесь, в тишине и покое, заколотить себе косяк - на улице было ветрено и крапал мелкий дождик, а всякий, кто знает, о чём идёт речь, несомненно поймёт меня и даже посочувствует тогдашнему моему положению! И, кроме того, у меня была не трава, а плюшка гашиша - так что трудности мои были более чем немалыми! Поэтому-то я и озирался так "воровато", как вы (или я уже говорил "ты"?) изволили выразиться! Подобное оправдание, впрочем, не произвело на блевотину никакого впечатления - я не исключаю, что произошло это по той простой причине, что она не имела никакого понятия об анаше и тем более гашише, а, быть может, курение марихуаны и отправление естественных потребностей в общественных местах для неё были эквивалентны по своей возмутительности. И тогда я решил бросить все свои силы на опровержение последнего обвинения - что я её якобы не слушаю и вообще не уважаю и презираю.

Все дальнейшие мои слова, обращённые к высокочтимой блевотине, я опускаю, дабы у тебя, читатель мой, чего доброго не закралось подозрения, что я ненормальный или безумец какой, - коли в таких выражениях обращался к блевотине, ибо, доведись всем трубадурам и странствующим рыцарям славного средневековья услышать оды и гимны мои, вознесённые к лежащей у моих ног на цементных ступеньках оскорблённой блевотине, они бы, несомненно, почувствовали себя посрамленными, низвергнутыми с пьедестала любовной поэзии и, разорвав на себе все одежды и вырвав у себя все волосы на голове, они бы расколотили свои лютни и порвали струны на арфах своих, после чего, беспрестанно рыдая и голося, в тоске взялись бы за более подобающие им орудия - за плуг, к примеру, или за молот, а то и вовсе за обычную лопату. Или даже тяпку. Вот как хотелось услышать мне продолжение сказки моей странной Шехеризады!

Блевотина, как и всякая женщина, естественно, разомлела от моих льстивых речей…. Но, похоже, я перегнул палку в своих воспеваниях (о чём я, впрочем, сейчас ничуть не жалею!), или же для блевотины подобное обращение было в диковинку - не привыкла она к этому, да и, по правде сказать, даже ожидать не могла подобного… Во всяком случае, когда я наконец-то обратил внимание на мир, существующий за границами моего вдохновения (ибо тот уровень словесных построений, что проявил я в своём неземном монологе, потребовал от меня максимальной степени сосредоточения всех моих литературных дарований - у меня даже голова закружилась от напряжения!), тогда увидел я, что смотрит блевотина на меня так, как может смотреть только пламенно страждущая, не способная быть остановленной всеми силами Ада и Рая, готовая к упоительному самозабвению и немедленному растворению в любви женщина. Я осёкся (впрочем, не помню, говорил ли я ещё в тот момент), вздрогнул и тоже уставился на неё… Потом…. Потом я испуганно и возбуждённо сглотнул, подобно юнцу при просмотре своей первой порно-кассеты, какая-то пелена застлала мне глаза, и взгляд мой, наверное, стал стеклянным… Вслед за этим я потерял разум свой и чувство какой бы то ни было реальности и, подобно миллиардам миллиардов представителей мужского племени, что существовало до меня и будет существовать после меня, не в силах сопротивляться гипнотическому зову самой женственности, шагнул ей навстречу… Не мог обмануть я той надежды, что мерцала в её взоре. Не думаю, читатель мой, что ты бы на моём месте поступил иначе…

Лишь обрывки воспоминаний, нелепо склеенные между собой, словно дрожащей детской рукой склеенные осколки маминой вазы, сохранились в моей памяти о бесконечном мгновении нашей близости. Да и кто, ответь мне, пожалуйста, внемлющий мне читатель, кто, спрашиваю я тебя, способен заставлять работать свой сероватый студень, именуемый мозгом, - заставить работать лишь для того, чтобы он запомнил, проанализировал и разложил всё по полочкам? Кто способен на это, когда он находится во власти самого могущественного из чувств, существующих на земле? Там, где любовь - ведь там нет разума! И ты знаешь об этом так же хорошо, как и я, читатель мой терпеливый! Ведь любовь никого не обходит стороной, все мы рано или поздно попадаем на мушку упитанного карапуза, что зовётся Амуром.

Лишь одно врезалось в мою память - так, будто оно вечно там и жило, лишь одно я никогда не смогу оспорить, даже если однажды всё произошедшее в той парадной покажется мне безумной галлюцинацией. Ибо то, что шептала мне на ухо моя сказочная возлюбленная, чередуя рассказ свой сладострастными стонами и лёгкими, исполненными нежности покусываниями, не может забыться. Так же как не может оно не говорить о её действительном ангелическом происхождении! Да-да! Именно так! Ах, простишь ли ты меня когда-нибудь, любовь моя, что я не поверил тебе с самого начала? Простишь ли ты мне, что тогда я тихонько посмеивался в душе над словами твоими? Ах, прости, прости меня!

О многом рассказала мне блевотина, многие тайны раскрылись передо мной, многие загадки перестали терзать меня по ночам. Узнал я и о крысах, которые воруют из человеческой жизни цвета и пожирают их в своих грязных норах, мечтая самим жить ярко и пёстро, но не бывать этому никогда, ибо крысам - крысиное. Узнал я и о жабах, которые с давних пор поселились в подвалах городов и выбираются из своих нор лишь раз в месяц, чтобы задушить нескольких собак и снять с них шкуру - они устали от своей вечной холодной склизкости и напрасно жаждут быть "пушистыми комочками", у людей же отнять хотят они теплоту их сердец, чтобы было им всегда тепло и уютно. Узнал я и о пауках, что плетут свои страшные и вычурные паутины на телевизионных антеннах - так легче ловить им человеческие мечты и кормить ими непонятных микроскопических существ, паразитирующих на них, а паразиты эти в скором времени вырастают и превращаются в инкубов и суккубов. Узнал я и о змеях, ползающих по канализационным трубам в поисках своих светящихся яиц, которые они снесли, будучи оплодотворёнными механическими червями-демонами, - страшны не сами змеи, но их тоскливые шипящие песни, ибо услышав их, человек забывает, кто он, и что он. Узнал я и о тех существах, которых человек по привычке ещё называет тараканами, но которые в действительности являются осколками грязных и смердящих его же мыслей - и существа эти стремятся вернуться назад, откуда они и вышли, то есть в человеческую голову. Узнал я и о летающих стеклянных саламандрах, весьма редких в наших краях, но от того ещё более опасных - своими дикими танцами гипнотизируют они одиноких ночных путников, после чего завладевают их телами - и никто, даже самые близкие люди, так никогда и не замечают подмены. Узнал я и о гигантских амёбах, большей своей частью находящихся в каком-то другом измерении - но жить и дышать там они могут лишь за счёт человеческих слёз, которые они и добывают в нашем измерении. Узнал я и о плоских рыбах, которые в хитрости своей научились дышать воздухом и передвигаться по суше - воруют они человеческие песни, ибо как ни старались, так и остались они всё такими же безмолвными и немыми… И о многих ещё тварях и гадах поведала мне моя возлюбленная, обнимая меня за шею и поглаживая мои волосы - все они смертельно опасны для ничего не подозревающего человека - и особенно в эти развесёлые праздничные дни, когда он, человек, пьян, ибо именно тогда становится он невнимательным и потому представляет гораздо более лёгкую добычу для всех этих невидимых демонов.

Мир наш полон существ, вознамерившихся перенять у человека все его радости, а после занять его место - навечно.

Был бы ты в состоянии, читатель мой, после всего пережитого и услышанного, что я тебе так подробно сейчас изложил, объяснить, как и когда ушёл ты с любовного ложа, оставил ли ты любовницу свою спящей, или же она сама сказала тебе - иди, иди, - как ты в конце концов оказался у себя дома… Смог бы ты всё это объяснить? Скажи, смог? Вот и я не могу, а потому не суди меня строго, не порицай меня, что я так неблагородно поступил с той, что отдалась мне всем своим сердцем и душой своей…

На следующий день, ещё утром, не без труда найдя ту благословенную парадную, замирая от неизвестности, пришёл я снова к своей возлюбленной. Но только серую бесформенную уборщицу со старой шваброй и злобным подозрительным взглядом, выдавшей в ней стеклянную саламандру, застал я там! Инфернальная саламандра как раз выжимала свою тряпку из дырявой мешковины - в ведро своё побитое. Сконфузившись и что-то бессвязно пробормотав, удалился я, потрясённый и ошеломлённый. Что мог сделать я? К кому я мог броситься за помощью? Что бы смог сделать ты на моём месте, читатель? Ничего! Всё было бесполезно и безнадёжно! Я остался один вместе со своими ужасными тайнами и воспоминаниями… Где-то ты сейчас, любовь моя нежданная и негаданная?! Удалось ли тебе спастись? Или тогда, прямо у меня на глазах, была ты выжата грубыми красными руками в убогое ведро? Где ты? Помнишь ли ты меня? Думаешь ли ты обо мне?