Вознесение
Валентин Истомин, 2002 г.
Со стеблем твёрдым, листками и шипами,
Свинья-живодёр задумчиво сжевала розу.
Цель её - попрать красоту ценою любою,
Расправиться со следами её малейшими.
Роза та была последней в царстве земном,
К тому же последним оплотом красоты на планете -
Ведь свин-живодёр сражался далеко не один,
Солдатом простым был он в войске свинскóм.
И вот на митинг все свиньи собрались -
Подвести итоги и отметить победу,
Похвастаться ратными подвигами в том,
В чём однажды они все поклялись.
На митинг свин-живодёр пришёл одним из последних. Помимо него там были:
Свинья-педофил и свинья-фетишист,
Четыре свиньи-лесбиянки,
Свин-некрофил (с сапёрной лопаткой),
Продажный онанист-поросёнок,
Свиньи-садисты обоих полов,
Эксгибиционистов тройка-другая,
Семь кабанов-говноедов,
Тринадцать свиней-педерастов,
Одна свиноматка, специалист по минету,
Десять свиней-извращённых-кастратов,
Свинья-транссексуал (экземпляр редчайший),
Хряк-геронтофил и свинья-некрофил
(впрочем, о нём я уже говорил),
Ну и так далее - всего около сотни.
(Столь малое количество дерзновенно посягнувших на величие Божие свиней объясняется тем, что красота - надо отдать ей должное - не сдалась без боя.)
Первым взял слово кабан-говноед:
Так мол и так - мы победили,
Да здравствуем мы, вот и всё моё слово,
Пускай теперь скажет свинья-людоед.
Та тоже кратко и чётко сказала,
Что "ныне мы господа",
Что "нам всё подвластно на этой планете",
И рыло своё при этом гордо подняла.
Тут свиньи все, было, в очередь встали,
Чтоб племя своё ещё больше восславить,
Но выкрикнул кто-то: хватит речей, праздник давай -
Так долго мы дня этого ждали.
"Верно", хрюкнули все свиньи хором,
"Давайте немедля закатим оргию,
На несколько дней, иль может недель -
Пока не покажется и разврат нам вздором!"
Тут, средь содомского гомона и хрюканья, - вот-вот всё это обратится в шквальный рёв ничем не управляемого стада Гога и Магога из преисподней - раздался едва уловимый шум, точнее даже звук, ибо мелодия жила в нём. Каннибальский гул свинячьего стада без труда заглушил бы этот приближающийся звук - а он становился всё громче и громче, - но был он столь необычен, столь неестественной для свиного уха была природа его, столь бесконечно непонятного - и потому внушавшего навязчивую угрозу - происхождения была глубина его, что все свиньи разом застыли - все в тех позах, в каких только могли оказаться готовящиеся начать богопротивную скотскую мессу представители племени свиней - и стали вслушиваться в этот вторгающийся луч красоты. Потому что все свиньи как-то разом поняли, что та, победу над которой они только что собрались отметить самой что ни на есть вакханалией из вакханалий, от которой содрогнулся бы сам Всевышний, умей он, конечно, содрогаться, - она - красота - здесь, и какой бы обессиленной и жалкой, рыдающей и причитающей она ни была (а именно таким в действительности оказался звук, когда над свиньями воцарилась тишина), она всё-таки жива. Жива.
Первым - лишь благодаря какому-то непонятному квази-инстинкту, но вовсе не разуму или, скажем, смекалке - источник свинопротивной мелодии почуял продажный онанист-поросёнок: он задрал голову свою кверху - да так и застыл, уставившись в бесконечные небесные просторы. Вслед за ним, сначала по одной, потом разрозненными группками, а затем и вовсе обвально стали поднимать свои головы и остальные свиньи - и вот всё свинское стадо стоит, задрав головы кверху: над ними, в недостижимой дали небесного измерения, жалобно перекликаясь, летит журавлиная стая… Чуждые прекрасные птицы уже давно скрылись из виду, смолкла их погребальная песня, а свиньи всё ещё стоят, вознеся свои рыла и рыльца к небесам, и какая-то непонятная, необыкновенно чуждосвинская тоска мерцает в этом стаде глаз. Но так продолжалось недолго.
Первым очнулся боров-садист:
Эй! Маленький гадкий свин-онанист!
Ну-ка в два счёта всех обежать
И каждое рыло мне сосчитать!
Где говноед? Ага! Поднимай наш стяг!
Да пошевеливайся, вонючий ты хряк!
Ты же, мой друг некрофил
(Так с тобой я и не покутил!),
Выстрой мне всех офицеров-свиней!
Клянусь свиноматкой и язвой на ней!
Всем остальным - равняйсь! смирно!
Эй! Пидорасы! Оглохли? Смирно!
И скоро все свиньи были готовы к войне,
Чем свин-генерал был доволен вполне.
Шеренгами строгими солдаты стоят,
По всем сторонам пароли и команды кричат,
Посыльные деловито всюду снуют,
В общем - обычный армейский уют.
Садист-генерал над задачей не думал
(Он вообще никогда не думал):
"Враг - наверху,
Значит, нам тоже - наверх.
Свиньи! Слушай команду мою!
Всем вам подняться на небо приказ!
Шагом! Марш!"
И свиньи все, включая самого генерала, в едином порыве оторвались от земли (только комочки грязи тайком спрыгнули с их копыт) и стали медленно подниматься, всё так же - шеренгами и рядами. Стояла полная тишина. Хотя, строго говоря, на Земле и не осталось ничего, способного издавать какие-то звуки или хотя бы просто шумы. И даже ветру негде было петь, свистеть, хныкать, шипеть, пищать, визжать, шуметь, стенать, завывать, плакать, бушевать, сипеть, стонать, вопить, хохотать, рычать, орать, терзаться, биться, крутиться - так что он предпочёл вообще не дуть и не веять. "Какой в этом толк?" - подумал он, свернувшись клубочком в овраге и устало закрыв глаза. А свиньи поднимались всё выше и выше.